Книга Та, кого я потерял, страница 11 – Лу Берри

Но я уже не могла остановиться. Слова рвались наружу сами, как лава из проснувшегося вулкана, который слишком долго сдерживали.

— Я просто не понимаю, — выдохнула я, чувствуя, как дрожат руки. — Я до сих пор не могу поверить, что после того, как мы с тобой прожили вместе семнадцать лет, родили двоих детей, построили целую жизнь — квартиру, дачу, планы на будущее, ты в итоге уходишь к женщине, с которой не прожил ни одного дня. Которую по-настоящему даже не знаешь!

Паша зло стиснул челюсти, и на скулах у него заходили желваки.

— Я её люблю, — процедил он с тем беспощадным напором, от которого мне стало физически больно, будто он вбивал эти слова прямо мне в грудь, как гвозди. — И это значит гораздо больше, чем всё, что было между нами. Ты, конечно, можешь устроить тут истерику. Можешь обвинять меня во всех смертных грехах, можешь ненавидеть — это ничего не изменит. Мне с тобой было хорошо, Веснушка. Но я тебя не люблю. Никогда не любил.

Никогда не любил.

Эти три слова прошли сквозь меня, как раскалённый нож сквозь масло — легко, беспощадно, оставляя за собой выжженную, зияющую рану.

Семнадцать лет.

Он держал меня рядом семнадцать лет, зная, что никогда не любил. Он пользовался мной, чтобы заполнить свою пустоту, а теперь сделал пустой меня саму.

— Тогда зачем ты сломал мне жизнь? — выкрикнула я, чувствуя, как горечь заполняет каждую клетку моего тела, растекается внутри мучительной отравой. — Я потратила на тебя семнадцать лет! А могла быть счастлива с кем-то другим! С тем, кто действительно любил бы меня!

— Я всё делал для твоего счастья! — огрызнулся он, бросая на пол очередную вещь с такой яростью, будто хотел выплеснуть на неё всю накопившуюся злость. — Тебе не на что жаловаться! А теперь я хочу быть счастливым сам!

Быть счастливым сам.

Как будто мое счастье, а главное — счастье наших детей — это что-то незначительное, второстепенное, чем можно легко пожертвовать ради собственного благополучия.

Он спешно, уже не разбирая, побросал остальные вещи в сумку и вышел из спальни, оставляя меня наедине с обломками того, во что я верила все эти долгие годы с ним рядом.

За дверью стояли сыновья.

Саша и Коля. Оба бледные, напряжённые, с одинаковым выражением боли на лицах, которое я, наверное, теперь буду видеть в кошмарах до конца своей жизни.

Они всё слышали.

Каждое слово.

Паша кинул на них короткий, почти безучастный взгляд.

— Я вам позвоню, как будет время, — произнёс он таким тоном, будто говорил о какой-то деловой встрече, а не о собственных детях.

Коля резко выступил вперёд, и в его голосе прозвучала злость, какой я никогда ещё у него не слышала.

— Не трудись, — отрезал он с тем презрением, какого не должен испытывать сын к своему отцу, но какое Паша своими поступками полностью заслужил. — Раз мы тебе не нужны, то и ты нам не нужен. Иди, развлекайся со своей любовью. Но обратно потом не просись!

Паша на секунду замер. А потом бросил коротко:

— Не буду.

Не буду.

Даже не попытался оправдаться. Не попытался объяснить, успокоить, хотя бы на йоту смягчить эту рану, которую самолично вырезал в душе собственных сыновей.

Он прошёл мимо них с сумкой в руке, направляясь к прихожей. Я шла следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью где-то в области сердца.