Книга Элементы любви, страница 69 – Шула Ли

Изучаю панель с выставками, доступными на каждом этаже. У нас два часа до закрытия – а может, и меньше. Прикидываю в уме, сколько времени уйдет на каждый этаж, если мы хотим обойти все.

— Не помню, когда в последний раз был в месте вроде этого, – говорит Брайс, глядя в потолок. – Кажется, на какой-то школьной экскурсии.

Я обхватываю его запястье и тяну вверх по лестнице.

В первом зале, куда мы заходим, стены цвета густого бордо, а картины в золотых рамах. Большинство работ здесь – это портреты королей и важных рыцарей той эпохи. Мы переходим в следующий зал под взглядом охранника. Наши шаги гулко отдаются по безупречному деревянному полу.

Я останавливаюсь перед картиной в зеленоватых тонах. Это одна из самых популярных работ музея, что неудивительно. Я видела ее в интернете, но разница, когда смотришь вживую, ошеломляющая. Не говоря уже о поразительном уровне детализации. Трудно поверить, что каждый мазок сделан рукой. Женщина лежит на спине, словно парит, в пруду, окруженная растительностью. Рот приоткрыт, будто она пытается вдохнуть, и в глазах читается смерть.

— Картина вдохновлена «Гамлетом» Шекспира. Она изображает трагическую смерть Офелии, которая прыгнула в реку после того, как ей разбили сердце.

Брайс разглядывает ее, слегка наклонив голову.

— Мне она кажется не столько умирающей, сколько изумленной, – задумчиво говорит он. – Наверняка увидела, как к ней приближается орел. Эти птицы же огромные.

Я смотрю на него, подняв брови.

Вот за что люблю картины: их можно трактовать тысячей способов, и все они так же правомерны, как и «официальный» смысл, который художник хотел вложить. Они не обязаны рассказывать одну-единственную историю и следовать ей буква в букву.

Иногда мне хочется стать картиной. Иметь такую свободу – не быть вынужденной идти по пути, которого от меня ждут все.

— Фантазии тебе точно не занимать. Я бы максимум сказала, что она видит, как ее душа отделяется от тела.

— Слишком пессимистичное видение для существа света, каким я являюсь, – заявляет он с улыбкой.

Я открываю камеру на телефоне и отступаю назад.

— Ты собираешься сфотографировать то, что заставляет тебя думать о смерти? – спрашивает Брайс.

— А что, есть проблемы?

— Никаких, – поднимает руки он. – Хотя вон та картина намного лучше, – говорит Брайс, подходя к противоположной стене.

Она тоже в зеленых тонах, но там изображены двое детей в белом. Они окружены лилиями и раскрашивают китайские фонарики. Это передает состояние, прямо противоположное смерти. Очень уж стратегически эти две картины повесили рядом.

Не опуская телефон, я навожу кадр и проверяю, что вспышка выключена, прежде чем нажать кнопку. Охранник в углу пристально наблюдает за мной, и телефон издает звук снимка. Я слышу его второй раз, но это была не я. Звук доносится у меня из-за спины. Я оборачиваюсь, растерянная. У Брайса поднят телефон.

— Что ты делаешь? – спрашиваю я, подходя ближе.

— Увековечиваю произведение искусства, – невинно улыбается он.

— Но тебе же не понравилось.

— Никто не говорил, что я сфотографировал картину.

— Тогда что ты… – Я не заканчиваю фразу.

Выхватываю телефон, и экран блокируется прежде, чем успеваю увидеть снимок. Но я замечаю, что заставку он так и не сменил.

=♦=♦=♦=

За полтора часа мы обошли три этажа галереи. Брайсу становится скучно. Он мне этого не говорит. Но он кружит по залам, пока я рассматриваю картины, и боковым зрением я вижу, как он зевает – несмотря на улыбку, которой одаривает меня всякий раз, когда наши взгляды встречаются.