Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 1 – Есения Серафим

За высокими, скованными массивным свинцовым переплётом окнами бушевала февральская метель. Снежная круговерть то и дело с воем бросала в стёкла пригоршни колючей ледяной крупы, за которой растворялся серый, блёклый дневной свет. В самом же помещении царил тяжёлый полумрак, густо пропитанный сизыми клубами дорогого голландского табака. Просторная зала буквально давила своей мрачной роскошью: углы тонули в глубоких тенях, на лакированных панелях тёмного дуба зловеще дрожали отсветы камина, а полированный паркет из редких заморских пород отражал редкие вспышки умирающего пламени. Повсюду высились стопки государственных депеш, тяжёлые чернильные приборы и разложенные кулуарные карты империи.

В глубоком бархатном кресле у самого огня неподвижно сидел вице-канцлер Остерман. Андрей Иванович лениво грел бледные, тонкие пальцы о фарфоровую чашку с горьким травяным настоем. Его породистое, худощавое лицо с резко очерченными, глубокими скулами и высоким, упрямым лбом казалось высеченным из бледного мрамора. Пронизывающий, леденящий взгляд больших серо-голубых глаз под строгими, ровными бровями выдавал мертвенный, непроницаемый покой. Аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы с благородной проседью на висках открывали суровый, волевой контур лица. В его безупречном тёмном кафтане с глухим стоячим воротником не было ни капли версальского щегольства — лишь холодная, вельможная строгость.

— Мои соглядатай нынче донесли весьма сочные вести с загородного воскресного катания, — ровным голосом разорвал тишину Остерман, даже не пригубив свой настой. — Гвардеец Иван Долгоруков у горы, перед всеми недорослями и девицами, устроил непозволительную, громогласную сцену. Орал во весь голос, что княжна Мария Кантемир носит его дитя, и он поутру самолично подал официальное прошение государыне о венчании.

Из глубокой тени кабинета, от самого окна, стремительным коршуном вылетела массивная фигура. Полы его парадного пунцового кафтана, расшитого тяжёлым золотым шнуром, шумно шуршали при каждом резком развороте, а бриллиантовая звезда на груди зловеще вспыхивала в полумраке. Диктатор империи был взвинчен. Его хищное, породистое лицо с резкими морщинами казалось застывшей маской. Александр Данилович органически, до зубовного скрежета недолюбливал барона Остермана, сидевшего напротив него в глубоком бархатном кресле. Светлейший презирал этого скрытного, вечно хворающего немца за его въедливый ум, за кулуарную изворотливость и способность выползать сухим из любых придворных штормов. Меншиков привык ломать врагов через колено, гвардейским нахрапом, а Остерман плёл сети так тихо, что петля затягивалась на шее жертвы прежде, чем та успевала заметить шорох.

Но сейчас Данилыч терпел его присутствие. Более того, он слушал барона с жадным, утробным упоением.

— Вот как? — сочно усмехнулся Меншиков, закладывая руки за спину и хищно прищуриваясь. — Пошёл-таки напролом, щенок белокурый! И что же Макаров? Принял бумагу?

— Макаров в канцелярии бумагу принял, — Остерман лениво повернул чашку, его бесцветный взор оставался непроницаем. — Но до стола царицы она странным образом не дошла — растворилась в воздухе ещё ночью. Мария, верно, сама подсуетилась, ведьма молдавская. Была ли между ними постель — сие нам неведомо, точных данных нет, тут можно лишь гадать. Но Ванька от неё рассудок потерял начисто, раз через Кабинет ломанулся, чая примерить венчальный венец. Впрочем, сегодня утром княжна устроила Долгорукову такую изощрённую казнь, какой я от девиц её уклада отродясь не видывал.