Книга Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола, страница 47 – Есения Серафим

Козловский слушал этот пьяный поток откровений и кривился. Будучи прагматиком и циником, он вовсе не собирался сочувствовать чужой любви. Алексей шумно выдохнул.

— Да полно тебе, Ваня! С ума сошёл из-за девки молдавской? Твой старик оттого в санях укатил?..

— Мой старик, чудовище! — безумным хрипом перебил его Иван, и из его груди вырвался удушливый всхлип. — Он тайно спорынью ей подсунул, Алёшка! Напрямую сына моего в её чреве убил! Моего сына!.. наследника… Выжег под корень! Выродок я после этого! Мой собственный отец её искалечил, пустоцветкой сделал на всю жизнь! Слышишь ты?! Из-за нашего гнилого рода она пустая теперь! Навеки! Я теперь не могу к ней… Как я могу молить о прощении? Как могу молить стать моей женой?! Я хочу к ней… А она… она сожгла прошение о венчании!..

Высказав эту жуткую тайну, Иван окончательно потерял остатки мужской гордости. Вся его наглая фаворитская спесь разлетелась в щепки. Он судорожно разжал пальцы, отпуская мундир друга, тяжело рухнул обратно в подушки и уронил голову в ладони, одна из которых до сих пор немного кровоточила.

— А она выжить чает среди этих волков! — сорвался на крик Козловский, теперь уже сам хватая Ивана за грудки и встряхивая так, что захрустели пуговицы мундира. — Дурак ты, Ваня, хоть и фаворит! Ей Сенат шею ломает, братья её как товар продают, а ты желал, чтоб она в шёлке сидела и слёзы лила? Она зубы сжала и Блументроста за горло взяла, дабы статус свой удержать! Сие не гордыня её, а инстинкт звериный! Белая мораль, чёрная… Да нет её во дворце вовсе! Есть только те, кто жрёт, и те, кого жрут! Ежели ты нынче к Петру не выйдешь, Меншиков твоего отца под топор пустит, а Машку твою в Суздальский подвал упекут как зачинщицу заговора! Ты этого чаешь, недоросль?!

Иван вдруг в руках друга отчаянно разрыдался от невыносимого бессилия. Плечи его судорожно ходили ходуном, а из груди вырывался глухой, страшный надрыв мужских слёз.

Алексей Козловский поморщился. Жалость была чужда молодому гвардейцу. Он жёстко перехватил Ивана за воротник, приподнимая над диваном, и со всей дури выдал ему хлёсткую, отрезвляющую пощёчину прямо по роже.

Удар вышел тяжёлым, хлёстким. Иван отлетел обратно на бархатные подушки. Физическая боль на секунду пробила этот душный винный туман, возвращая в реальность. Иван судорожно глотнул морозный воздух, волоча ладонь по лицу.

— Пришёл в себя? — тяжело дыша, спросил Козловский.

Иван помотал шальной головой, фокусируя взгляд на друге.

— Утри сопли, Ваня, — приказным тоном отрезал Козловский, оправляя кружево на своих манжетах. — А теперь поднимайся. Омой рожу. Великий князь ждать не станет, у Остермана уроки на носу. Изволь идти на половину Петра Алексеевича и зубы сжать так, чтоб ни одна тварь во дворе не приметила твоего пожара. Про то, что твой старик сотворил, молчи, коли жить чаешь. Иди к цесаревичу. Стань её щитом, ежели взаправду любишь, а выть по углам брось. Не по-мужски сие.

Иван долго молчал, слизывая с разбитой губы горький привкус крови. На его бледном, осунувшемся лице медленно застывала новая, страшная маска — маска взрослого оледенения. Капризный подросток умер.

— Помоги крючки затянуть, — мёртвым голосом обронил Иван, поднимаясь к серебряному тазу с ледяной водой. — Сам не сдюжу. Пора.