Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 247 – Есения Серафим

— Да потому что моё прошение уже в Кабинете! — громогласным, сорванным криком выдавил он, и в его голосе зазвенели слёзы. — Государыня подпишет указ, Маша! Ты родишь мне дитя, и плевать мне на твоего Сербана, на твой Сенат и на отца моего! Я пред всем миром объявлю, что ты моя жена! Не ломай меня, ведьма, я с ума сойду без тебя! Изволь подчиниться, Мария!

Рита посмотрела в его перекошенное от отчаяния лицо, и внутри неё окончательно выгорели последние остатки былой девичьей истомы. Накатила одна лишь свинцовая, удушливая пустота. В её глазах застыло такое сокрушительное разочарование, от которого Иван невольно осёкся, медленно опуская руки.

— Я думала, в тебе проснулся мужчина, Иван, — тихо, но с леденящей, трезвой отчётливостью произнесла она, высраивая между ними невидимую стену. — А ты оказался лишь эгоистичным, нахрапистым подростком, которому плевать на мою волю и мои чувства. Твоё прошение — это пустой звук. И если ты ещё хоть раз попытаешься коснуться моего корсета или разинешь рот про вымышленного ребёнка — я сама пойду к твоему отцу, Алексею Григорьевичу. Я расскажу ему про твои заживающие язвы первой стадии люэса и во весь голос объявлю государыне, какую французскую гниль ты пытался принести во фрейлинский корпус. Старый князь тебя в кандалах в Сибирь ушлёт, дабы род свой не позорил… Ты мне глубоко противен.

До Ивана наконец-то начало доходить, какую страшную петлю он сам затянул на своей шее, и как безжалостно Рита растоптала все его надежды. В его хмельной от страсти голове, ещё не знавшей, что Сербан уже уничтожил злосчастное прошение, её слова взорвались раскатистым громом. Весь его мир, выстроенный на гвардейском упрямстве и фанатичной вере в собственное право обладать этой женщиной, в один миг превратился в прах. Гвардейская спесь, державшая его до сих пор, разлетелась в щепки.

Фаворит империи, гроза казарм и любимец престола, судорожно схватился руками за голову, ломая пальцами белокурые пряди. Его лицо стало мертвенно-серым от первобытного страха перед позором, Сибирью и, главное, перед той глухой, безразличной бездной, что сквозь призму веков смотрела на него из её глаз. Из его потемневших глаз брызнули настоящие, горькие и безудержные мужские слёзы полного, сокрушительного поражения.

Он не просто опустился — он рухнул перед ней на колени прямо на холодный паркет кабинета. Иван пополз к ней в ноги, ломая гвардейскую гордость, и мёртвой хваткой вцепился в подол её синего шёлкового платья, сминая дорогую ткань своими дрожащими пальцами.

— Маша... Машенька, пощади! — исступлённо, захлебываясь собственным дыханием, запричитал он снизу вверх, и этот крик, полный животного отчаяния, со свистом резал тишину. — Прости меня, дурака! Клянусь, я заберу бумагу! На коленях приползу к Макарову, выкраду, зубами выгрызу! Не губи, Машенька! Не прогоняй меня!

Он припал лицом к её ногам, разразившись грязными, удушливыми рыданиями, от которых его широкие плечи дико, судорожно тряслись под сукном кафтана. Парень принялся исступлённо, жадно выцеловывать подол её платья, пачкая дорогой синий шёлк слезами, словно сумасшедший, молящий о прощении у сурового божества.

— Я рабом твоим буду, ведьма... Только не смотри так! Не лишай меня надежды! Всё исполню, на французском писать стану, букварём подавлюсь! Позволь хоть рядом стоять, Маша! — выл он, задыхаясь от слёз и зарываясь лицом в складки её юбки.