Книга Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле, страница 39 – Есения Серафим

Лёвенвольде едва заметно приподнял бровь. На тонких губах скользнула та самая проницательная, высокомерная усмешка — как лезвие по коже. Он мгновенно оценил её хладнокровный манёвр: смирение, приправленное долгом и жертвой.

Екатерина долго молчала. В спальне слышалось только мерное, тяжёлое шипение дров в камине. Наконец царица лениво повела рукой — будто смахнула надоедливую муху:

— Ладно. Встань, Мария. Александр Данилович в тебе уверен. Ступай к Наталье. Барон Остерман за каждым твоим вздохом следить будет. Оступишься раз — и хоромы твои быстро на монастырский келейный скит сменятся.

Рита медленно поднялась, отвесив глубокий, выверенный поклон. Ладонь под шёлковой перчаткой всё ещё мелко дрожала — предательская дрожь, которую нельзя было выдать. Она сделала первый шаг к выходу, бросив короткий, острый взгляд на статного Лёвенвольде. И покинула опочивальню.

Первый шаг по лезвию бритвы в Зимнем дворце был сделан. Этот раунд остался за ней.

Тяжёлая портьера упала за спиной с глухим, плотным стуком — словно отрезала Риту от душной, пропитанной подозрениями комнаты. Она шагнула в ярко освещённую галерею.

Ноги в атласных туфлях казались чужими, деревянными. Рёбра под жёсткой парчой цвета топлёного молока ныли от духоты и напряжения. Но Рита упрямо распрямила спину. Вдоль стен анфилады застыли придворные лакеи в ливреях и служанки в чепцах. Их взгляды липли к ней, как горячий воск — плотные, жадные. Все они ждали слёз, обморока, позорного конфуза после аудиенции у государыни. Ждали, что «бывшая» сломается.

«Только попробуйте пикнуть, стервятники. Я вам не капризная девка».

Рита жёстко осадила собственную слабость. Выпрямив спину, она высоко вскинула подбородок и пошла вперёд — размеренно, царственно. Тяжёлый парчовый подол шуршал по зеркальному паркету, как шёпот угрозы.

Она успела миновать лишь две пустые залы. Вдруг сзади раздался сухой стук — серебряный наконечник мерно тюкал по паркету. Рита мгновенно замерла. Внутри всё напряглось от этого звука, перед глазами на миг поплыло горячее марево.

Её нагнал Лёвенвольде.

Граф бесшумно обошёл её, шурша шёлком роскошного камергерского мундира, и преградил путь у высокого окна. Его тёмные волосы, припудренные белой рисовой пудрой, были аккуратно зачёсаны назад. Серо голубые глаза смотрели с циничным, проницательным прищуром — он буквально раздевал её взглядом. От бешеного стука сердца к лицу Риты прилил густой, неудержимый румянец.

— Вы на удивление хладнокровны, Мария Дмитриевна, — бархатный, низкий голос графа прозвучал вкрадчиво, и от этих интонаций по коже побежали колючие мурашки. Он лениво перехватил лайковой перчаткой трость. — Импровизация с реверансом была… смелой.

Рита внутренне похолодела. В мыслях полыхнул обжигающий испуг, но внешне она осталась безупречно спокойной.

«Как он понял про реверанс? Разве под этими огромными лозовыми фижмами и тугими складками парчи вообще видно, как я ногами шевелю? Ну и чертяка. Насквозь ведь видит, шельма».

— Впрочем, обмануть государыню сказками про лихорадочный жар — это игра на острие шпаги, — продолжал Лёвенвольде, и его усмешка стала шире, наполнившись чистым сарказмом. — Александр Данилович Меншиков много твердил государыне про ваш… выдающийся ум. Только весь двор до сих пор помнит ваш иной талант, Кантемир. Помню и я, как усердно вы крутили восточный танец перед покойным императором Петром Алексеевичем на ассамблеях. Неужто лихоманка выжгла эту гибкость?