Книга Калинов мост, страница 87 – Екатерина Пронина, Александр Пронин

Радостное настроение, овладевшее было командой, сдулось, как шарик на следующий день после праздника. Маленький домик, увитый сухим плющом, снова погрузился в мрачную задумчивость. Шахматы вернулись в сервант, где и пылились, видимо, последнюю четверть века. Инга затворилась в комнате с альбомом и карандашами. Она не вышла наружу, даже чтобы поужинать, поэтому Егору пришлось отнести тарелку макарон по-флотски к ней в нору. Митя вяло поругался с Павлой из-за того, кому мыть посуду, но оба делали это без азарта, поэтому ссора угасла. Все разговоры так или иначе сходились к проклятой усадьбе.

— А последнее убийство могло бы произойти вчера, – напомнил Егор. – Похоже, усадьба способна свести человека с ума.

Павла поежилась. Она уже сняла повязку, но синяки под глазами и бледное лицо без тени косметики напоминали о том, что с ней произошло.

— Поместье одержимо злым духом, – напомнил Митенька. – Так сказал Учитель.

В тот вечер ему долго не давали заснуть мысли о злом духе, который поселился на руинах. В темноте Митя смотрел на строгие тонкие лица праведников с икон и шепотом твердил молитву. Инга у себя в норе все еще скрипела карандашом. Из-под двери ее комнаты лился теплый желтый свет.

«Хорошо, что Ксению не нашли и уезжать никуда не надо», – подумал Митя и тут же испугался собственных мыслей. Ему следовало радоваться, ведь он воссоединился с наставником, а не сожалеть о грядущей разлуке с профанами, не понимающими истинной веры. Но привычные слова молитв ничем не могли помочь ему.

На следующее утро снова заглянул Учитель. На нем был подержанный, но все еще красивый костюм в полоску, от которого слабо пахло нафталином. Наверное, его продали по уценке в какой-нибудь комиссионке. На безымянном пальце горел перстень с поддельным камнем из зеленой стекляшки.

— Прогуляйся со мной, отрок, – велел Учитель.

— В часовенку, на службу? – спросил Митя.

Оказавшись отрезанными от братьев по вере, они изредка посещали приход обычной провинциальной церквушки того города, в котором останавливались на несколько лет. Митя знал молитву лучше, чем священник, и сердился, когда тот сбивался и путал текст. В его поганом рту, из которого по праздникам пахло пивом, святые слова становились неповоротливыми и тяжелыми, как валуны, преградившие узкую тропинку к роднику. Он не понимал, что мелет, не носил Господа в сердце и стращал редких верующих учеников церковной школы посмертными муками, если они будут грубить старшим и курить сигареты.

— После, – пообещал Учитель. – И шашлыка потом вместе отведаем. Сперва прогуляемся до особняка Зарецких. Хочу показать тебе другую дорогу в поместье.

— Зачем другую? – насторожился Митя.

— На главной дежурит милиция, – бесхитростно сказал Учитель. – Но к руинам можно подобраться с полей.

Он низко надвинул на лоб шляпу. Раскаленный добела солнечный диск снова высоко стоял над Дачами. Учитель старался не загорать слишком много. Кожа у него и так была коричневой, как пергамент, и такой же тонкой, а лицо покрывали мелкие родинки.

Узкими извилистыми переулками они вышли к полю, заросшему бурьяном. Земля здесь была дрянная: вся в трещинах, высохшая и какая-то серая. Может, когда-то тут сеяли рожь или пшеницу, но эти времена давно прошли. Из каменно-твердой почвы пробивалась только сорная трава, крапива с узорчатыми листьями и желтыми сережками да мясистые лопухи. Митя сразу же нацеплял репьев на штанины и рукава.