Книга Слепая. Бывшая хозяйка старого поместья, страница 4 – Дия Семина

— Если вы будете так много говорить, то нас точно выгонят! Окно открыто, и всё слышно! — я, наконец, нашла чем усмирить нескончаемый поток совершенно ненужной информации. Старушка мгновенно закрыла рот, тяжело поднялась с кресла, опираясь на трость, и выглянула в окно, где-то недалеко петух снова издал боевой клич, а моё тело содрогнулось. Настоящая Лиза панически боялась крылатого агрессора, вот он и нападал, чуя в ней жертву. Меня такими воплями и нападками не проймёшь, пусть только попробует, быстро шею сверну, если, конечно, это не сон…

В животе заурчало от голода. Но голова перестала кружиться, никаких признаков дурноты, кроме того, что я совершенно не понимаю и не помню, что произошло. Почему я очнулась в теле несчастной Лизы? Как такое вообще возможно?

Долго молчать старушка не смогла, но теперь уже шёпотом:

— Сейчас барин уедет, и сделаем себе ужин, попрошу истопника свежих яиц из курятника принести, пожаришь яичницу, вскипятим чаю, глядишь, и полегчает. Только бы жена у него не оказалась грымзой, хотя кольца-то нет. Но одет опрятно, и вида пристойного, видать всё же жена у него строгая, а ты красивая…

— Красивая? — я снова потеряла нить повествования.

— Ну как же, красивая и есть. Нормальная женщина ни за что на свете не потерпит рядом красивую и доступную.

— Вы с ума сошли? Кто вам дал право называть меня доступной, фу, гадость какая, — вскипаю негодованием, она сама того не понимая, прошлась по моей душевной ране и не заметила, всё, что касается измен в узел завязывает мои внутренности, до тошноты ненавижу всю эту мерзость.

— А какая? Нищая, слепая, красивая, трусливая, каждого шороха боишься, ежели к тебе барин начнёт приставать, ты и рта не посмеешь открыть. Даже ежели и не пристанет, то мы все бабы ревнивые, сами надумаем, сами придумаем, потом скандал и пошло-поехало. Ох, всё равно до осени придётся съезжать.

Этажом выше послышались гулкие шаги, новый хозяин решил основательно проверить все помещения довольно большого дома, а мы как преступницы притихли, боясь выдать себя, разозлить незнакомца и лишиться приюта. Он вполне мог бы сам нас отвезти на станцию и выпроводить с богом, и даже платочком вслед помахать.

— Ух, кажется, ушёл! Лежи тихо, Лиза!

Закатываю глаза, потому что это уже невыносимо, ещё немного и я сама попрошусь на станцию:

— Это вы без конца говорите, как радиоточка.

— Тьфу на тебя, откуда у тебя слова-то такие пошлые объявились. Радиоточка! Придумала же, ругательство.

Привстаю на локтях и с диким удивлением смотрю на «старушку», её кружевной чепец, из-под которого выбиваются неопрятные волосы с тонкими прожилками седины, накрученные на две папильотки и забытые за суетой. Цветастая шаль на плечах, словно сейчас не лето, а осень, и бесконечно старомодное платье, но довольно новое, скорее всего, изъятое из гардероба покойницы-барыни. И самое примечательное — подвижное, эмоциональное лицо, отягощённое всего лишь несколькими мимическими морщинами, она не настолько стара, какой стремится казаться. Старательно милая, но взгляд настолько острый и любопытный, что, кажется, просвечивает насквозь, но это только кажется. Как все эгоистичные натуры, она зациклена на себе, на своей выгоде и выживании.

Но меня больше не волнует ни старушка, ни обстановка, ни перспективы. Вокруг меня нет ни единой приметы нашего мира. Ни розетки, ни лампы на потолке, ничего, что могло бы хоть как-то помочь мне найти выход из непростой ситуации. Теплилась мысль, что это какие-то новейшие технологии, и я сейчас сплю в медикаментозной коме, но нет. Ощущения настолько реальные и осязаемые, что я невольно простонала: