Книга Метафора, страница 108 – Константин Образцов

В холодильнике обнаружилась открытая бутылка просекко: значит, вчера я не только выпил свои обычные две бутылки сухого вина, но еще успел открыть игристое, которое планировал оставить на утро. Оно немного выдохлось, но было восхитительно ледяным, и я с наслаждением махнул бокал залпом — глаза моментально открылись, и в голове прояснилось. Если вы никогда не начинали утро с холодного просекко, то и не жили вовсе. Зачем иначе все это?

Я налил себе еще один бокал, убрал бутылку обратно в холодильник и встал у окна, из которого тихо плыл рассеянный свет бледного осеннего дня. 27 октября осень здесь вступает в самую роскошную свою пору: когда восемью сотнями километров южнее, в моем родном городе, красно-оранжевое великолепие проваливается в промозглую черноту, а ветер и ливни срывают с деревьев торжественные облачения, тут все замирает в тишине и недвижности, так что Остров походит на осенний сувенир внутри стеклянного шара, золото и багрянец которого окутаны густым и мягким туманом.

Под тяжелыми огненно-медными уборами лип и кленов во дворе вокруг небольшого фонтана устроились лавочки с Wi-Fi и зарядками для мобильных устройств. На чаше фонтана, где в маслянистой воде застыли желтые листья, сидела большая чайка. Среди усыпанных красными ягодами зарослей рябины на другой стороне двора находился такой же, как и мой, трехэтажный дом, только не сиреневого, а пастельно-розового цвета, стилизованный под европейскую классику в духе Копенгагена или Амстердама. Рядом с подъездом на велодорожке стояла пара новеньких электровелосипедов. Год назад я был очарован этим сочетанием традиционного уюта малоэтажного квартала среди густых кустов и деревьев с чистотой и высокими технологиями, но сейчас меня раздражали и лавочки, и фонтан, и даже чайка, которая как будто видела меня в окне третьего этажа, стоящего голым с бокалом просекко, и косилась презрительно.

Собственно, это раздражение отчасти является причиной моего пьянства. Я вполне осознаю, что засыпать каждую ночь в алкогольном беспамятстве на протяжении почти целого года это несколько ненормально, — особенно когда утром задеваю спросонья ногой батарею из полутора десятков пустых бутылок, скапливающихся на кухне за неделю, — и достаточно умен, чтобы отрефлексировать причины. Выпивка стала формой моей мести обманутым надеждам и разочарованию в Острове — и пусть лучше так, чем скинуться в море со скал Рунного мыса, что пару раз приходило мне в голову. В двадцать лет ежедневная пьянка еще может сойти за комедию, в тридцать она явно становится драмой, а когда тебе перевалило за сорок, это уже признак трагедии. Понимаю, что многие осудят рассуждения про трагическую разочарованность человека, получающего полтора миллиона в месяц за махровое безделье, живущего в прекрасной квартире, имеющего возможность пить каждый день, спать до полудня и являться на работу к обеду, но вот что: комфорт и деньги — то, к чему человек привыкает быстрее всего, а бессмысленность и бесполезность собственного существования способны раздавить кого угодно. Об этом еще Достоевский писал в своих «Записках из Мертвого дома», и совершенно неважно, находишься ты при этом на каторге или в самом благоустроенном и безопасном городе мира. Хотя признаю, что в благоустроенном городе все же получше.