Онлайн книга «Метафора»
|
Через неделю я снова приехал в древний город на сонной реке, и Эстер впервые пришла ко мне в отель: я еще думал, куда повести ее ужинать и как все успеть, ибо на дворе вечер пятницы и она собиралась в свою синагогу — но куда там! Я едва успел ответить на сообщения, где она спрашивала этаж и номер, и вот уже прогрохотали каблуками шаги в коридоре, и Эстер ворвалась, как во взятую на кураже цитадель: пошла в ванную, стянула трусы, задрала платье, помыла душем себя между ног и улеглась на живот поперек кровати. Первый секс был бурным и скорым; тогда она подавилась, стоя на коленях, я инстинктивно отпрянул, а она сказала: «Не бойся меня!» Не бойся меня. То был рефрен наших первых безумных дней: я говорил, и совершенно искренне, и был прав, как показали события, что в моем возрасте раны не заживают. Считается, что с годами люди начинают менее остро чувствовать душевную боль — неправда: просто мы учимся лучше это скрывать. В молодости рыдают от каждой царапины; в зрелости, даже вырви нам сердце, мы не дрогнем ни одним мускулом, хотя внутри все замрет от душераздирающего, но безмолвного крика. Я до последнего не раскрывался, сколько бы Эстер ни говорила мне о любви, но дело было не только в словах: ее взгляд, само присутствие обволакивало, как горячий мед, и я поверил во все эти «люблю», «не могу», «никогда», «навсегда» — и винить в этом некого, кроме меня самого. Первая любовь — вот на что это было похоже. На первую любовь с горько-сладким острым вкусом, режущим, как осока, и все прочие женщины до нее казались ее черновиками. Вы можете сейчас подумать, что я преувеличиваю или что вы тоже испытывали что-то подобное, но спросите себя: было такое, чтобы вы захлебывались ощущением счастья? Чувствовали когда-нибудь себя заключенным, всю жизнь просидевшим в темной и тесной тюремной камере, без солнца и света, и вдруг выпущенным на волю, под ослепительно бескрайнее небо? Если нет, то оставьте иронию и просто верьте мне на слово. Если да, то поймете без слов. Эстер тоже совершенно раскрылась, это уж точно, и уговаривала меня сбросить броню, словно танцуя нагой вокруг человека в готических латах. На внешнем контуре все оставалось по-прежнему: на своих съемках она отыгрывала эксцентричную полузвезду, смотрела поверх голов, запиралась в гримерке и громко орала под тяжелый рок — Эстер настраивается перед съемками, шептались в коридоре, как будто ей предстояло играть леди Макбет, а не говорящую колонку. Но со мной все было иначе. Она была девочкой, которая не в состоянии подобрать себе пару одинаковых носочков и смотрит мультики, раскрыв рот. Странной молодой женщиной с поломанной психикой, надевающей, едва проснувшись, темные очки, да так и расхаживающей весь день по дому. В них же она брила ноги в темной ванной и поэтому часто резала себя — вся правая щиколотка в мелких порезах и шрамиках, — а потом бросала, как есть. Все, что до того могло раздражать и смешить, теперь казалось очаровательным; то, как тридцатилетняя женщина путается в словах, не понимая их истинного значения: «Я аргумент!» — отвечала она подписчикам на вопрос, как можно описать ее одним словом, или же «Я аллюзия!», нимало не осознавая смысла ни одного, ни другого; «Ох уж эта моя экстраполяция!» — восклицала она, говоря о своей чувствительности, и, когда я рассказывал что-то про космос, уточнила на всякий случай: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?» |