Книга Усадьба Сфинкса, страница 235 – Константин Образцов

Человек – или хищник в стае, или баран в стаде. И последних подавляющее большинство.

Известно, что обладателей гена настоящего воина и убийцы в популяции не более 2 %: это те, кто способен убить не в пьяном угаре, не в припадке случайной ярости, а сознательно, с удовольствием, без рефлексии, и повторить этот опыт неограниченное количество раз, не смущаясь ни полом, ни возрастом жертв. Либеральные гуманисты называют их психопатами, но вернее было назвать сверхлюдьми, ибо они способны на то, что не под силу абсолютному большинству, не сомневаясь в своем праве желать чего угодно, исполнить желаемое и не испытывать при этом сожалений. Для всех других сверхчеловек может казаться чудовищем, но чудовищами всегда были и боги, которым люди поклонялись, кого боялись и которым от ужаса готовы были принести любые жертвы. Инфантильное сознание всегда делает чудовище богом и поклоняется ему тем охотнее, чем более оно чудовищно: человеколев, химера, сфинкс, а чуть позже – совершенно прекрасные, но столь же совершенно безжалостные боги-убийцы. Прекрасная дева Артемида вместе со своим братом Аполлоном – покровителем искусств, между прочим! – перебили из луков десяток детей несчастной Ниобы только за то, что та позволила себе шутку в адрес их матери; мудрая Афина Паллада превратила в паука ткачиху Арахну, вызвавшую ее на состязание в мастерстве. Вы ведь знаете, что такое эвгемеризм?

— Теория происхождения богов из культа живых или мертвых героев, – ответил я.

— Совершенно верно! – воскликнул фон Зильбер. – Не сомневался в вас! Но из каких героев! Вспомним Геракла: мстительный и жестокий убийца, в припадке ярости перебивший собственных детей и племянников, убивший на пиру ребенка, подававшего воду, только за то, что тот перепутал чаши, истреблявший целые города за нанесенные пустячные оскорбления, но после смерти ставший богом, которому ставили алтари и молились от Крита до Тавриды! Боги всегда требовали человеческих жертв и без лишних сантиментов убивали сами.

— Но не Христос! – внушительно заявил Дунин. – Он не был чудовищем.

— Согласен, Герман Германович, полностью с вами согласен! Но чем с ним кончилось дело? К чему привела проповедь любви и разговоры о том, что люди не рабы божии, а друзья? Вы уж простите, если я вдруг задену вас – ныне религиозное чувство бывает таким ранимым и нежным, что, будучи затронутым, сразу взывает к отмщению и жестоким казням, – но не могу удержаться, чтобы не процитировать Ницше: «В сущности был только один христианин, и Он умер на кресте». И распяли его как раз те люди, которые за неделю до того приветствовали его вход в Иерусалим гимнами, славословием и бросанием своих одежд под копыта осла: они действительно верили, что к ним явился Сын Божий, истинный Царь, который поступит так, как и положено Царю и Богу – безжалостно истребит врагов-римлян и сделает Иудею снова великой. А что получили вместо того? Разговоры о любви к ближнему и прощении врагов. Разумеется, они были разочарованы: что это за бог такой, рассуждающий о милосердии! И стали требовать освободить не его, а разбойника и убийцу, который для них понятнее, ближе и в целом роднее – не Пилат, не первосвященники, а те самые люди, та толпа, что сначала провозглашает осанну, а потом, не получив, как осел у Леонида Андреева, ожидаемого кнута, требует казнить и распять, чтобы спустя столетия все равно сделать из него чудище, благословляющее войны и помогающее истреблять врагов.