Книга Усадьба Сфинкса, страница 79 – Константин Образцов

К обеду Машенька не спустилась и к ужину тоже не вышла, попросив принести еду в комнаты для нее и для лисицы. Аристарх Леонидович, председательствовавший на обеде, делал вид, что ничего не случилось, пытался шутить, но выходило неубедительно. Вольдемар был мрачен, как туча, и совершенно не отреагировал на нарочито торжественные отцовские поздравления с победой. Прочие приветствовали их вымученными аплодисментами. Это было похоже на большое семейство, где все недолюбливают друг друга, но вынуждены раз или два в год собираться вместе.

На ужин подали убитых зайцев; из кухни приглушенно слышались плач и разговор на повышенных тонах. Когда Дуняша выносила блюдо с целиком запеченной заячьей тушкой, через открытую дверь донесся громкий рев, как будто плачет годовалый ребенок с легкими и голосовыми связками взрослого человека, и раздраженный голос Обиды Григорьевны:

— Римма, или ты его успокоишь, или я сама вышвырну отсюда, ей-богу, и ты следом пойдешь! Нет моего терпения больше!

— Это Сережа, – сказала мне Вера. – Плачет, потому что ему зайцев жалко. В прошлом году то же самое было.

Вольдемар за ужином отсутствовал: обычай, согласно которому царь охоты первым разрезает приготовленную добычу и раскладывает ее по тарелкам, он проигнорировал. Двух тушеных зайцев отнесли ему в подвальную лабораторию. Аристарх Леонидович явно выпил больше обычного и уже не пытался делать вид, что всё в порядке. Остальные кое-как поковыряли еду и разошлись, оставив на нескольких блюдах растерзанные и разбросанные куски зайчатины. Всем хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Я собирался улечься пораньше, но сон не шел, я ворочался в темноте, то погружаясь в мгновенную дремоту, то просыпаясь от неожиданно ярких видений: Машенька, стремительно мчащаяся на белой лошади, Вольдемар в залитом кровью черном жакете, жуткие предсмертные крики зайцев, перепуганная лисичка – и в итоге понял, что не усну. На часах было начало первого ночи. Хотелось выбраться из четырех стен и подышать свежим воздухом. Я встал, оделся, набросил пальто и вышел из комнаты.

На плоских крышах Западного и Восточного крыла было устроено что-то вроде портиков с небольшими навесами. Когда-то туда можно было выйти через двери в разных концах коридора третьего этажа, то теперь открытой осталась только одна, ведущая на крышу Западного крыла; другая была заколочена. Я зажег переносной фонарь и, стараясь ступать тихо, прошел коридором мимо пустых комнат и выхода на чердак, почти физически ощущая настороженную, молчаливую тьму, притаившуюся за закрытыми дверьми.

Ночь была неожиданно теплой – такое бывает порой в конце сентября перед наступлением холодов, когда земля отдает осени последнее, что осталось от солнечных летних дней. Вверху царило смятение: клочья изорванных невидимым ветром серых туч бесшумно мчались по небу бесконечным потоком теней, мелькающих причудливыми очертаниями в тусклом свете изогнутой растущей луны. Но внизу было удивительно тихо, лишь изредка легкое дыхание ветра проносилось над пустошью, отзывавшейся потусторонним шепотом трав.

Уличные фонари уже выключили, и было абсолютно темно, как бывает только вдали от негаснущего марева больших городов; ни месяц, едва просвечивающий сквозь рваные облака, ни крупные звезды, мелькающие в прорехах туч, не рассеивали темноты. Ни луча фонаря, ни звука шагов караульного не было ни слышно, ни видно. Я прошел по крыше вперед и остановился, глядя туда, где сегодня разыгралась охотничья драма; сейчас все было погружено во мрак, и пустошь дышала почти осязаемой тьмой.