Книга Прах Барселоны, страница 53 – Джулия Лионе

Наш директор воспротивился. Дескать, это глупый фокус, и люди быстро раскроют обман. Тогда горбун отвел директора в сторону, зашептал что-то ему на ухо. Толстый коротышка Клапарэд (которого все звали господин Клоп) на глазах светлел своим несимметричным, заплывшим жиром лицом.

И номер оставили. Добавив к нему лозунг: «А все, кому показалось, что мальчишка мухлевал, мы приглашаем за кулисы, где он откроет секрет за пятьдесят песет». Нужно ли сообщать, что гостями были только мужчины, что узлы были настоящими, а открыть секрет пришлось лишь раз – полицейскому, который получал проценты с незаконной деятельности Клопа.

Номер имел успех. А я поднялся на новую ступень в способности преодолевать боль. Правда, к ней добавилось и отупение. Вися в этих веревках и глядя на лужицу рвоты под собой, я чаще вспоминал лицо мертвого мальчика, который тогда умер вместо меня. И это помогло продержаться. Все-таки быть мертвым хуже, чем даже использованным. Ведь смерть нельзя исправить.

Сейчас, когда я изучаю работу головного мозга, опыт этот мне помогает понять способы защиты, к которым прибегает психика подвергшегося физическому насилию.

Но я будто заранее о них тогда знал, об этих механизмах защиты, – ощущал, как меня накрывает серым покрывалом забвения, но не давал ему овладеть моим сознанием полностью, всегда оставляя зазор для рефлексии. Это еще раз доказывает, что первые годы своей жизни я прожил в довольстве. Первые годы жизни ребенка – самая, на мой взгляд, важная часть существования. Именно тогда конструируются условные рефлексы, самосознание, самость.

Однажды ко мне явился человек с тремя собаками. Это были лайки, и он называл их Чертями. Он явился, точно небожитель, в облаке света, который лился откуда-то справа. Подняв голову, я различил фигуру господина Клопа в неизменном фраке, тот держал фонарь, а лицо его было обеспокоенно.

— Ну и как он должен выпутаться? Хотел бы я посмотреть, – звонким голосом сказал этот человек в облаке света фонаря, который бил мне в глаза. Голову было сложно поднять из-за несуразности позы: ни дать ни взять – комар в сетях паука.

— Сеньор поначалу все не так понял. Но я думаю, теперь-то сеньору все ясно? – лепетал директор, переминаясь с ноги на ногу. – Ну, я пошел. Приятного вечера!

— Нет. Давайте-ка вот как поступим. Примите еще сто песет, а я все же попробую его распутать. Если уж вы утверждаете, что на самом деле выпутаться мальчик сам не в состоянии. Интересно, в чем же секрет? В чем же фокус и задумка вашего номера?

И тут странный человек вышагнул из божественного облака, и я его увидел целиком. Это был то ли дрессировщик, то ли фокусник. Зеленый вельветовый сюртук, малиновые бриджи, полосатые гольфы и коричневые туфли с длинными узкими носами, а на лохматой темноволосой голове – желтый атласный цилиндр. Лицо его не было раскрашено, словно у артиста цирка. Оно у него оказалось тонким, аристократичным и умным. Как у молодого ученого, который зачем-то напялил одеяние циркача.

Он постоял возле меня, обхватив одной рукой плечо, другой подперев подбородок, поцокал языком. Потом попробовал отвязать пару узлов. Он старался с таким лицом, будто пытался разделаться с логической загадкой. Директор при этом стоял в стороне и, по-прежнему держа в руках фонарь, с нелепым видом смотрел на этого чудака, явившегося для того, чтобы удовлетворить не свою похоть, а любопытство.