Книга Лучше не верить, страница 60 – Виктория Шмелева

Скрыть испорченное платье, разумеется, не удалось. Рассмотрев его, папенька чуть не разрыдался и самолично, как я его ни отговаривала, кинулся прямиком к господину Вайсу. Тот прибыл незамедлительно, окинул меня внимательным взглядом и принялся вопрошать, хмуриться, чирикая что-то в блокноте и сопровождая сие действо подниманием бровей, а также многочисленными “угу” и “вот как”. Я мало что могла поведать господину врачевателю. Осмотр, от которого я надеялась уклониться, вышел еще более неприятным – тем более что через подобное вашей покорной слуге пришлось пройти в первый раз. До сих пор морщусь от неловкости. После процедуры взор Вайса сделался холоден и колюч. Уклончивые ответы мои его не удовлетворили. Приведу здесь его слова:

“Уважаемая Глафира Андреевна, ежели вы желаете скрывать от меня свои тайны, воля ваша. Скажу лишь одно: для медика мало что может остаться в секрете, тем более ежели это касается вашего физического состояния. Ваша наивность и, прямо скажем, неуклюжие попытки скрыть истину от меня, право, удивляют. Спешу напомнить, что вы сейчас, весьма возможно, не только отрицаете случившееся с вами несчастье, но и покрываете злоумышленников, которых подозревают в нападении на вас, а также в похищении господина Белянова-младшего. Своим упрямством вы лишь затрудняете поиски пропавшего Гордея Касьяновича. Впрочем, мое дело маленькое. Пусть этим занимается полиция. А я пропишу вам лечение. Надеюсь, вы выполните мои предписания, и память, утерянная так некстати, к вам вскорости вернется”.

Несносный господин! Ох, как я в ту минуту сожалела, что не могу угостить его матушкиным стилетом или хотя бы отвесить пощечину! Но важнее другое. Гордея ищут? Но боже правый, куда он мог деться с той поляны? Разве он мог выжить? Однако проявлять любопытство было никак нельзя. Ни к чему привлекать ненужное внимание к своей скромной персоне.

Затем мне удалось наконец остаться одной и худо-бедно привести себя в порядок. А господин Вайс, между прочим, не понравился мне еще тогда, когда встретился у постели Белянова-младшего, – причем сейчас лишь усилил неприятное впечатление. Он долго беседовал с батюшкой вполголоса, так что слов было не разобрать, затем оставил длинный список рекомендаций, несколько склянок с какими-то порошками и отбыл восвояси. Папеньку, как водится, застала я за чаркою. Глаза его были заплаканы, нос покраснел, руки тряслись, лицо болезненно морщилось.

Он усадил меня за стол, заставил принять все порошки, как велел доктор Вайс, налил мне чаю, сам уселся рядом, взял за обе руки и долго сжимал их, раскачиваясь и приговаривая, совсем как покойная Амвросиевна: «Доченька, Глашенька, что же это делается? Как же так случилось, господи? За что же?» Давно он не был со мной столь ласков, и, признаюсь, сие меня тронуло, и немало. Но рассказать мне было нечего. Не ведаю, что сообщил батюшке доктор Вайс, но нервы родителя были изрядно расстроены. Скорее уж, порошки надобны ему, нежели мне. Желая отвлечь его, я принялась расспрашивать о событиях последних дней, кои неведомым для себя образом умудрилась пропустить.

Папенька, шмыгая носом и прикладываясь к стаканчику, поведал, что вот уж целую седмицу ищут и меня, и пропавшего Гордея Белянова. Он отбыл на прогулку верхом в прошлое воскресенье и исчез. Его быстро хватились, и ныне вся беляновская челядь и полицейские на ногах, но никаких следов – ни вещей, ни очевидцев. Никто ничего не видал и не знает. Касьян Петрович еле жив от горя, княжна Шабурова в печали: жених пропал накануне венчания, которое, разумеется, пришлось отменить. Дела в Беляново идут из рук вон плохо. Старый граф ни на чем не может сосредоточиться, пустил все, кроме поисков любимого сына, на самотек. В усадьбе полная неразбериха.