Книга Лучше не знать, страница 121 – Виктория Шмелева

— А ну тихо, молодежь! – повысила голос хозяйка. – Федя, раз уж стоишь, слазь-ка на чердак, принеси нам инструмент, чтобы гости не скучали.

Она поманила Федора в темноватые сени и показала на деревянную лестницу.

— Пыльно там: тяжело уж мне прибирать-то часто, – словно извиняясь, тихо произнесла Степанида. – Но ты молодой, глазастый, найдешь.

Федор залез под потолок, поднял тяжелый скрипучий люк и, для ускорения процесса подтянувшись на руках, прыгнул на волнистый линолеум. В мутноватом окошке посвечивала темная грозовая туча. На улице ветер носил белые облака, и ветви старых яблонь отчаянно жестикулировали, постукивая по стене дома.

Потолок в комнате был наклонный. Сквозь поперечные доски просвечивал рубероид. Ливень шумел ровно, будто исправный мотор. Слева на стене висело небольшое полукруглое бра, похожее на половину головки сыра. Федор включил его и осмотрелся. Банджо нашлось тут же, на полке справа от люка. Черный, расписанный завитушками лакированный корпус, длинный серебристый гриф с пятью струнами. Федор осторожно взял банджо в руки. Оно оказалось неожиданно увесистым, будто хорошее весло. Ничего себе!

Снизу загомонили, и раздался новый взрыв смеха. Наверное, Лукич опять солирует. Федор собрался было уже спускаться, но не смог удержаться от соблазна поглядеть хоть одним глазком на вещи, хранившиеся на чердаке. Все было под простынями и чехлами, и по смутным контурам судить, что там под ними, оказалось трудно. Но слева от окна стоял ничем не прикрытый туалетный столик из темного дерева с выгнутыми резными ножками, множеством крохотных ящичков по бокам и небольшим овальным зеркалом на подставке. Центральный ящичек, побольше остальных, был снабжен замочной скважиной, из которой торчал крохотный ключик. Все ящички, раму зеркала и ножки столика оплетала тонкая позолота.

Вещь явно не из деревенского обихода и, судя по облупившейся росписи и пятнах на амальгаме, явно старинная. У покойной бабули был похожий – трофейный, подарок дедушки, но без росписи и возрастом явно моложе здешнего. Бабушка вычитала в одной книге, что такую мебель называли «пудрёз». Федора в детстве это слово очень смешило.

Напротив оказался еще один столик такой же высоты. В пушкинские времена подобные столики назывались «бобиками»: по форме они походили на бобовое зерно. По внешнему краю полированной крышки шла витая «изгородь», повторявшая плавную форму. Видимо, для того, чтобы письма и бумага не рассыпались. Ящичек был всего один, с выпуклыми «ушками» по краям, изящной ручкой и накладными вензелями.

На столике стоял портрет. Молодая женщина, сидящая в кресле на фоне темных деревьев. Открытое светлое платье с пышными кружевами, синяя шелковая шаль на плечах, небольшое украшение – колье из синих продолговатых камней; руки, спокойно лежащие на подлокотниках; рыжеватые волосы, убранные на прямой пробор; косы-бублики вокруг ушей; немного отсутствующий взгляд; ямочки на бледных щеках и знакомая полуулыбка.

Что за черт?.. Федор взял портрет в руки и подошел к бра. Холст примерно тридцать на тридцать или, может, даже меньше. Простая узкая рама, в углу неразборчивая подпись художника и дата «1840». На оборотной стороне картины тот же год и название «Портрет Г. А. Ступниковой». Об авторе ни слова.