Книга Лучше не знать, страница 74 – Виктория Шмелева

Тут только Федор отчетливо вспомнил, что случилось утром. Внутри все сжалось, стало холодно, а волосы на голове показались твердыми, как проволока. Потом кинуло в жар. Федору не хотелось выглядеть «малым» в глазах взрослых, особенно дяди Степана. Ведь тот его спас. «Малой» значит «слабый». А Федор вовсе не слабый. Он хотел было сказать, что почти совсем не испугался тогда, в воде, но не смог вдохнуть, засипел и закашлялся.

— Марина, у мальчика температура! – Врачиха мигом оценила ситуацию. – Быстро в постель его! Мед, аспирин, горчичники есть у тебя?

Мать заметалась по кухне, бестолково шаря по шкафчикам.

— Я куплю, – дядя Степан поднялся со своего места. – Валентина Владимировна, может, еще что-то нужно? Я в дежурную съезжу.

* * *

Дядя Степан в то лето пробыл в Несвитове два с половиной месяца и почти все это время провел возле Федора. Тот свалился с воспалением легких, и Степан мотался за лекарствами, читал вслух сказки, сидя у постели больного, терпеливо отвечал на все вопросы, возил их с матерью по врачам и в гомеопатическую аптеку, а потом, когда Федору стало получше и температура спала, – на прогулки в лес.

Придя с работы, мать заглядывала к сыну, уносила почти нетронутые тарелки с едой и питьем, злилась. Федор понимал, что она злилась, по сутулой спине и топорщившемуся хвостику волос на затылке.

— Здрасте пожалуйста! Опять ничего не съел! Поглядите на него, валяется тут весь день, пока люди на работах убиваются, – бормотала мать, гремя посудой на кухне. – А ведь носятся с ним как с писаной торбой! Вон хоть дядя Степан твой… Ведь чужой же мужик, а таскается сюда, сидит как привязанный… Не стыдно тебе?

Произносила все это мать таким тоном, что было непонятно, рада она неожиданной помощи или, наоборот, недовольна. Казалось, она завидует сыну и той заботе, которой окружил его Степан. Что такое торба, Федор выяснил быстро, а вот почему она вдруг описанная? Было обидно, потому что Федор давно не писался, да и торба вроде ни при чем. Разве только мать имела в виду ту большую клетчатую сумку на колесиках, с которой ходила в гастроном?

Когда Федор поделился соображениями с дядей Степаном, тот задумался, а потом сказал:

— Федяка, не бери в голову! «Писаный» значит «расписной», знаешь такое слово? Красивый, получается…

— Это как мои камушки? – Федор поелозил головой по подушке. – Или как моя древняя коллекция?

— Что за коллекция? Покажешь? – Дядя Степан подоткнул Федору одеяло. – Да погоди ты, не сейчас! Вот спадет температура – тогда и будешь бегать босиком, а сейчас ни-ни!

— У меня там разные вещи старинные. – Федор помолчал. – Недавно гвоздь нашел… такой длинный, но потерялся где-то. Есть еще осколочки… на них розы нарисованы. А еще шарик стеклянный, голубой. Вот он красивый! А остальное – не очень. Значит, оно не ценное?

— У старинных вещей красота особая: над ними время поработало, – задумчиво сказал дядя Степан.

Они много разговаривали. Раньше Федору болтать не нравилось, да и трудно было: звуков много сложных – во рту застревают, за зубы цепляются. А теперь звуки и даже длинные сложные слова словно вылетали сами, только успевай открывать рот. Иногда Федор с непривычки начинал частить и сыпал фразами так, что слова склеивались. Они толпились во рту, лезли вперед других, как инвалиды в очереди за продуктовым заказом. Федор захлебывался, запинался, брызгал слюной, а потом снова начинал выплевывать их комьями, торопясь высказаться. Мать ворчала: