Книга Ловелас. Том 9, страница 15 – Илья Взоров

Я выглянул в коридор, никого. Плотно закрыл дверь.

— Что у нас в сухом остатке? — Я начал загибать пальцы, потому что с загнутыми пальцами люди верят охотнее. — Первое. Семья выведена из-под удара. Полностью. После такого заявления ни одному агенту Бюро в этом городе не придёт в голову, что семья что-то знает или что-то покрывает. Публичное отречение — это чистый, окончательный разрыв, и он работает в обе стороны. К ним больше не придут.

— А должны были прийти?

— Полли, они пришли бы завтра. — Я развёл руками. — Первое, что делают, — поднимают биографию. Школа, приход, магазин, брат, сват.

Полли медленно кивнула.

— Второе, — сказал я. — Пресса. Сегодня у них была одна тема — ФБР в редакции. Теперь у них две, и вторая вкуснее: мать отреклась от сына. К утру про Ларри Крамера не напишет никто. А про богобоязненную женщину с гортензией напишут все, и будут писать неделю. Мне эта неделя нужна.

— А тебе самому от этого не…

— Мне самому от этого никак, — сказал я. — Полли, мы с тобой на работе.

— Так это операция прикрытия!

— Да.

— Подготовились, ясно. А мне что делать?

— Держать оборону. Заек за периметр не выпускать, вечеринки отменить. Все это временно, пара — тройка недель и все устаканится.

Вот это она приняла, покивала.

— Третье. — Я встал. — Но просто так оставить это прессе нельзя. Если я промолчу, через сутки версию напишут за меня, и напишут так, как её напишут люди Гувера и Хьюза. Значит, завтра с утра я еду на HTV. Прямой эфир, утренний блок. Говорю первым и говорю один раз, чтобы потом только цитировали.

— И что ты скажешь?

— Придумаю к семи утра. — Я посмотрел на часы.

Телефон зазвонил, когда я был уже в дверях.

Эстер. Она не спала, была в курсе происходящего, тоже смотрела все три канала по очереди. Говорила она быстро, но уже не как в автомобиле: там она боялась, а теперь работала.

Утренний эфир она обеспечит, команду Корригану даст немедленно, студию подготовят, шоу переформатируют. Колумнистам она уже разослала инструкции по второму кругу.

А потом она сбилась и сказала:

— Кит, мои соболезнования. Это ужасно, я это все проходила с отцом!

И я ответил, что всё в порядке, спасибо, до утра, — и положил трубку. Немножко напряжно выдерживать этот поток женских эмоций. Пусть и обернутый в деловую упаковку.

Все это уже было за гранью моего восприятия, анализа, события неслись вскачь. Мозг закипал и отказывался работать.

Я вышел на террасу и начал стаскивать с себя пиджак ещё в дверях.

Его я бросил в плетёное кресло. Рубашка пошла туда же, и запонка куда-то отскочила по плитке и улетела в траву, и чёрт с ней, их у меня двадцать пар.

На низком столике у бассейна стоял поднос с несколькими бокалами, который принес Уоллес. «Белый русский». Моя собственная выдумка, которую этот город подхватил раньше, чем Уоллес успел выучить пропорции.

Я взял полный и выпил его одним длинным глотком, до льда. Тепло в горле и дальше кометой вниз. Поставил бокал на поднос, подумал — не бахнуть ли второй. Нет, так можно стать Сэмом Миллером.

Ах, мама, мама…

Хелен Миллер, замученная жизнью женщина.

Я ведь ей даже чек не сам отвёз. Я позвонил из тюремного таксофона и велел Китти взять Гвидо и скатать в мотель. На конверте, помню, велел написать «от Кита на дом» — я тогда даже погордился этой лаконичностью.