Книга Ловелас. Том 9, страница 17 – Илья Взоров

Будильник я поставил на пять сорок, и это было решение человека, который в час ночи ещё сидел на бортике с полотенцем на плечах и болтал с зайками. Ушла спать только одна Камилла, а вот близняшки и Рейчел были полуночницами, с удовольствием вываливали на меня все новости поместья. Кто, где, чего…

Когда будильник зазвонил, я минуты две лежал и торговался сам с собой. Проиграл, с трудом сел. Встал. Пол качнулся, но устоял.

Хэнк ждал у террасы, свежий и возмутительно бодрый, в серой майке и парусиновых тапках.

— Доброе утро. Три мили?

— Четыре, — сказал я. — Если уж себя наказывать, то по-взрослому.

Мы побежали по дорожке вокруг участка, потом вниз, к повороту, где начинается подъём на Бел-Эйр-роуд, и этот подъём напомнил мне обо всём, что я выпил и чем занимался за последние десять часов. Первую милю я проклинал себя. Вторую дышал. На третьей наконец отпустило, и в голове встало на место то, что с вечера плавало: Гувер, Прескотт, эфир, мать на крыльце. Всё по полкам, без эмоций. Для этого, собственно, бег и придуман.

Хэнк всю дорогу молчал и только на последнем повороте спросил:

— Как спалось?

— Отлично.

— Угу.

Спортивный дворик он устроил в дальнем углу поместья, в дубовой роще, — там тень, прохлада и земля утоптана в твёрдый пятачок. За последние недели этот пятачок зарос железом.

Макивары я уже видел: три столба, вкопанных в землю, сужающихся кверху, и верх обмотан рисовой верёвкой, туго, виток к витку. Один столб потолще и жёстче, другой тоньше и пружинит, третий совсем тонкий — он уходит от удара так, что промахнуться проще, чем попасть.

А вот остального в прошлый раз не было.

— Это что? — спросил я.

Хэнк расцвёл. Я этого выражения у него не видел даже когда он получал премию.

— Это, Кит, ходзё ундо. Вспомогательные упражнения. — Он подошёл к первой штуке и поднял её с земли за дужку. — Вот. Называется тисси. Каменный замок.

Выглядело как замок и правда: квадратный кусок камня — у Хэнка, впрочем, бетонный, залитый в опалубку, — а сквозь него насквозь продета крепкая деревянная рукоять. Фунтов двадцать пять. Он взял его за рукоять одной рукой, вытянул руку в сторону и начал медленно поворачивать кисть, и камень поехал по дуге вокруг рукояти, как маятник, который решили раскручивать поперёк.

— Кисть, предплечье, пальцы, — объяснил он. — Удар идёт из кисти, и если кисть мягкая, то ты не бьёшь, а гладишь. Так нарабатываем силу и резкость.

Он поставил камень и подошёл к двум глиняным сосудам, стоявшим в тени у корня.

— А это нигиригамэ. Кувшины.

Кувшины были круглобокие, с узким венчиком, галлона по три каждый, и, как я скоро выяснил, набиты до половины песком. Хэнк взял их не за ручки — ручек не было вовсе, — а за венчики, кончиками пальцев, сверху, обхватив горлышко четырьмя пальцами и большим.

И пошёл.

Пошёл с ними по кругу, по утоптанному пятачку, глубоким шагом, широко, с прямой спиной, и кувшины висели у него в пальцах как два ведра, которые нельзя поставить.

— Хват, — сказал он на ходу. — Весь стиль построен на хвате. Ты можешь ударить человека и ничего ему не сделать, а можешь взять его за руку и он уже твой. Кувшины ставят хват. Песка подсыпаешь по горсти в месяц.

Я взял. Прошёл шагов пятнадцать. На шестнадцатом правый кувшин поехал, и я его подхватил под дно, как крестьянка.