Книга Ловелас. Том 9, страница 20 – Илья Взоров

— Вы вносили за него залог?

— Две тысячи пятьсот долларов, спал он дома.

— А само обвинение?

— Само обвинение рассыпется, и я скажу почему, потому что это несложно. Закон запрещает сдавать непристойные материалы общественному перевозчику. Общественный перевозчик — это тот, кто возит за плату для всех. Наши журналы в основном возят наши собственные машины с нашими водителями. Это частная перевозка, и федеральной статьи в ней нет. — Я развёл руками. — Я не юрист, Эд. Но я умею читать, и в законе написано именно это.

Мэллори заглянул в карточку и чуть помедлил, и я понял, что сейчас будет семья.

— Вчера вечером все три сети показали заявление ваших родителей. Ваша мать сказала, что отрекается от вас.

Я помолчал. Секунды три, не больше, но помолчал — потому что если ответить сразу, выйдет заготовка.

— Да. Я смотрел.

— Что вы на это скажете?

— Скажу одну важную вещь. — Я положил руки на подлокотники. — Моя мать имеет полное право говорить обо мне что считает нужным. Она верующая христианка, она растила двоих сыновей, у неё болен муж, и она вышла на своё крыльцо и сказала то, во что верит. Я не собираюсь с ней публично спорить. Это было бы и бесполезно, и подло.

— Но?

— Но я от своей семьи не отрекался. И не отрекаюсь. — Я посмотрел в камеру. — Я продолжу помогать им материально, как помогал. Деньги будут приходить так же и столько же, а если понадобится больше — будет больше. Мать сказала, что вернёт каждый цент. Она ничего не будет возвращать, потому что я ничего не приму, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором я ей не уступлю.

Мэллори молчал. Он не понимал, куда это идёт, и правильно не понимал.

— И ещё одно. Билли! Если ты это смотришь, то знай. Если захочешь переехать в Калифорнию — приезжай. Я тебя устрою. Не в журнал — если захочешь, в типографию, в редакцию Херст Корп., куда угодно, где люди работают руками и получают за это деньги. Жильё найду, на ноги поставлю, остальное будет зависеть от тебя. Захочешь пойти учиться? И это можно будет устроить. Это не предложение из милости, это предложение будущего. И оно не кончается, можешь приехать через год, через два…

— Переходим к звонкам, — сказал Мэллори и промокнул лоб платком. — Напоминаю: сегодня мы ставим в эфир всё, что приходит на коммутатор. Но прошу держать себя в руках! Первый звонок.

В динамике щёлкнуло, и оттуда пошёл тот самый жестяной, сдавленный голос, как из консервной банки, какой даёт телефонная линия в эфире.

— Мистер Миллер? Это Дороти, из Глендейла.

— Доброе утро, Дороти.

— Я, значит… — Пауза. — Я хочу сказать, что я с вашей матерью совершенно согласна. Я преподаю в воскресной школе двадцать два года.

— Понимаю.

— Но я должна сказать ещё одну вещь. — Голос у Дороти стал ниже. — Я у вас читаю. Статьи в вашем журнале про фэт-фермы. Это лучшее, что у вас было! Остро, актуально, я слышала, что полиция начала расследование по вашему материалу. Это так?

Новость прошла мимо меня, но я согласно кивнул:

— Да, посмотрим, чем все это закончится. Если надо будет, продолжим эту тяжелую тему. Девочек не должны калечить в этих заведениях.

— Полностью с вами согласна. Я просто вырезаю обложку и центральный разговорот Ловеласа, а ваши статьи, рассказы, храню.

В студии стало очень тихо.