Книга Ловелас. Том 9, страница 51 – Илья Взоров

Второе: голова у него прикрыта плохо. Я это разглядел на боксёре и сначала не поверил. Он идёт вперёд корпусом, подбородок открыт, кулаки работают низко — потому что у него в додзе, судя по всему, в лицо руками просто не бьют, нет такого удара в их спаррингах, и тело об этом не беспокоится. Но тут есть вторая половина правды: боксёр это тоже видел. Он минуту или две искал эту щель и не дошёл до неё ни разу, потому что войти на ближнюю к такому человеку и успеть пробить — это надо быть большим талантом. Значит, вариант с челюстью мне не годится.

А вот третье.

Борец шёл на него раскрывшись. И получил локтем в основание шеи, потому что в их школе на такой заход есть готовый ответ.

А на то, чего не видели, ответа нет.

Он не видел американского футбола. Не видел, как раннинбек на линии сносит защитника: с трёх шагов, низко, не раскрываясь, спрятав голову за плечо, с упором в бедро, которое идёт вперёд всем весом. Это не борьба. В борьбе тебя приглашают в захват. А здесь тебя сшибают.

Раздёргать на дальней, заставить работать руками в воздух, и в ноги. Закрывшись.

Эх, мне бы два здоровых бедра. Ну, обойдёмся одним.

Олсен уже стоял. Его держал под локоть кто-то из японцев, и он был зелёный, но держался и даже дышал.

— Не ходи, — просипел он мне. — Кит. Я серьёзно.

— Моя очередь.

— Кит!

— Надо защитить честь Калифорнии, Хэнк. Раз уж ты её, ха-ха, замарал.

Он попытался сказать что-то ещё, и, видимо, именно в этот момент у него кончился воздух, потому что сказал он только «ты…» и замолчал.

На матах я остановился, повернулся к залу и поднял руку.

И зал меня узнал.

Не сразу — сначала по первым двум рядам прошло, потом покатилось назад, и кто-то крикнул «Это же Миллер!», и через четыре секунды четыреста человек орали так, что жестяные абажуры над нами начали звенеть. Кричали даже «Кит, где твои зайки? Зови на ринг!». Промоутеры из «Олимпика» вытянули шеи. Репортёры у стенки вскинули фотоаппараты. Оператор HTV развернул включил софиты, и в зале стало на три тона светлее.

Я помахал ещё раз. Поработал на публику с полным сознанием того, что делаю, и получил своё.

Ояма на меня смотрел внимательно. Даже чересчур.

И улыбки на лице уже не было. Он нахмурился, сказал что-то переводчику коротко, тот ответил ещё короче, и мастер посмотрел на камеру с софитами, потом на орущий зал, потом опять на меня.

Ему это не нравилось. Совсем.

И правильно не нравилось. Он приехал показывать искусство, а ему устраивают цирк.

Я снял пиджак, бросил его Хэнку, стащил рубашку через голову.

Потом пару раз ударил в воздух — размяться и покрасоваться.

Распорядитель вышел на маты, вытер лоб и объявил в свой фонящий микрофон, что сегодня нас ждёт финальный бой вечера и что против мастера выходит мистер Кристофер Миллер, издатель, Лос-Анджелес.

Поклонились.

Ояма встал в стойку, и я мгновенно понял, что в этом бою у меня будет одна попытка. Потому что он начал давить сразу.

Он не бил. Он шёл. Шаг, полшага, и дистанция, которая была удобной мне, переставала быть моей, и приходилось отходить. Я отошёл, обошёл, отошёл опять, покружил влево — на правую ногу разворачиваться было больно, — и сделал три пустых удара в воздух, на дальней, в полруки, просто чтобы он отвлекся.

Зал начал свистеть. Публика не для этого пришла смотреть, как я бегаю от мастера.