Книга Я тебя съем, страница 73 – Лана Морриган

Пятый день моего одиночества. Абсолютного. Моя жизнь свелась к одному – ждать. Периодически выглядывать в окно квартиры, в очередной раз отмечая пустующее место на автостоянке; присматриваться к силуэтам мужских фигур, желая узнать один единственный, нужный больше воздуха; стискивать в руках телефон в ожидании звонка, до боли в ладони и ломоте в пальцах. Я не могу так больше. Мои эмоции на пределе, тронь, и они найдут выход в криках и слезах; мой организм на пределе, он требует пищи и сна, но при этом не позволяет провалиться в забытье и не усваивает ничего, кроме воды. Легкое головокружение и звон в ушах преследуют третьи сутки. Теперь они мои спутники, мои лучшие друзья, мои соседи двадцать четыре часа в сутки.

Имею ли я права тут находиться? Я осматриваю квартиру, оставляя на светлом ламинате следы грязи. Кажется, больше нет. Не имею права и не могу. С каждым днем возвращаться сюда становится невыносимей. Я собираю вещи, выношу мусор, мою посуду и расставляю ее по местам, словно меня здесь никогда и не было.

* * *

Тишина, затхлый воздух, невыносимый холод встречают с распростертыми объятиями свою хозяйку. Если позвонить близняшкам, своим появлением они вдохнут жизнь в помещение, но не в меня.

Если меня спросят, чем я занималась на выходных, то не смогу ответить на этот вопрос. Я лежала, сжавшись в комок, беззвучно плача и растирая влажные дорожки по щекам. Наверное, поднималась пару раз, когда жажда становилась особенно невыносимой. Вместо пищи в теплой воде размешивала несколько столовых ложек сахара и пила приторный сироп, хоть как-то подпитывая свой организм.

Существовала.

В понедельник преподавательская встретила тишиной. Невыносимой, как и любые громкие звуки, что заставляют вздрагивать всем телом. Нарастающий гул голосов и многочисленный топот.

— Доброе утро, – я вынуждена возвращаться в реальность, здороваться с коллегами. Сегодня все на удивление немногословны. Никто не обсуждает случившееся на занятиях, не предлагает выпить кофе в буфете и не щелкают кнопкой электрического чайника, как это происходит обычно.

— Добрый день, Алина Васильевна, – не ласковое «Алечка» или простое и привычное «Алина», а полное обращение по имени и отчеству в преподавательской, где наш разговор не могут услышать студенты, настораживает.

— Вы не могли бы оставить нас одних, – Жаба Васильевна обращается к присутствующим.

Я наблюдаю за молчаливой, скорбной процессией.

Заведующая обходит свой письменный стол, не переставая улыбаться, выдвигает ящик стола.

— Я подготовила документы. – Пухлые пальцы вытягивают лист. – Подпиши, будь добра. – Пробирается бочком к моему столу. – Возьми.

— Что это? – интересуюсь я.

— Заявление, – полные губы произносят агрессивно.

— Прошу уволить меня по собственному желанию, – читаю, но смысл слов ускользает. Поднимаю взгляд к «шапке». – От ассистента Сорокиной Алины Васильевны…

— Как видишь, со своей стороны я уже завизировала, осталась только твоя подпись.

— Людмила Васильевна, – мне стоит огромных усилий стоит сложить черные буквы в слова, а после в предложения, – я не собираюсь увольняться. Я вообще ничего не понимаю, – вырывается испуганно.

— Или так, или… – Женщина оставляет меня на несколько секунд с листом. – Или со скандалом, – продолжает, аккуратно положив передо мной телефон. – Хотя эту запись не видел только слепой. – Шея, лицо – все горит, будто меня обдали кипятком. Короткий фрагмент показывает мужскую спину, обнаженную поясницу и ягодицы, вокруг которых обвиты женские ноги. Мои ноги. – Не так давно в библиотеке поставили камеры, даже в архиве, – поясняет Жаба Васильевна.