Книга Весна, которой нам не хватит, страница 171 – Ефимия Летова

Я не пожалела ни о чём. Эймери целовал моё лицо и плечи, пока я помогала ему стянуть с себя платье и всё, что было под ним. Всё без остатка. Соприкосновение обнаженной кожи – моей, горячей, и его, холодной – было сравнимо с погружением в ледяную воду, когда обжигаешься холодом. Все наши невинные ласки до этого ничего не стоили с этой беспощадной близостью.

А мне хотелось быть ещё ближе.

Он целовал каждую мою родинку, каждый изгиб, так, что волоски на коже вставали дыбом, а я касалась его тела, давних царапин и крошечных шрамиков. Уродливый шрам на бедре имел место быть, действительно внушавший невольную оторопь: мертвая полоса сантиметров пятнадцати в длину, глубокая, мерзко-розовая. Отчетливо виднелись белёсые следы стежков.

Я не могла представить, что кожу можно зашивать, как ткань, иглой и ниткой.

— Ты заслуживаешь большего, – повторял он, исследуя, лаская, трогая моё тело, такое податливое, послушное, полностью для него открытое.

— Ты заслуживаешь прожить эту жизнь целиком, – отвечала я.

— Иногда бывает, что один миг стоит целой жизни.

— Надеюсь, отец не зря водил к тебе всяких ночных тальп и ты знаешь, что делать дальше, после того, как мы разделись? Потому что я – без понятия, если честно, – я прикусила его за ухо.

— Главное, помни: шутки про глистов уже неуместны.

Мы засмеялись, и смех ничего не ломал, не нарушал. С ним было можно и хохотать, и плакать – но смеяться всё-таки было лучше.

— Ну же, малявка Хортенс, перестань хмуриться. Я не жалею ни о чём, ну, почти, кроме всяких мелочей вроде жизни и смерти. Я люблю тебя.

— Правда? – тупо переспросила я, чувствуя, как он мягко привлекает меня к себе. – Нет, серьезно?

— Серьёзнее некуда.

— Мне страшно, – сказала я ему. – Я ещё никогда никого не теряла.

— Мне тоже страшно, – легко ответил Эймери. – Я тоже ещё никогда раньше не умирал.

Странное дело, тогда, два года назад, я поступила, несомненно, правильно, но чувствовала себя так паршиво, хоть в петлю лезь. А сейчас я поступала опрометчиво, глупо, неразумно – и сердце заходилось от счастья и осознания того, что всё на своих местах.

— Хортенс? – Эймери заглянул мне в глаза, а я кивнула и закусила губу, обхватывая его ногами.

— Да, – сказала, отвечая разом на все вопросы. – Да, да, да!

Я не чувствовала ни стыда, ни страха, когда он меня трогал. Везде, сперва совсем невесомо, мягко и бережно, а потом сильнее, настойчивее. И как я ни старалась сохранять здравый смысл, то закусывая губу, то впиваясь ногтями в мякоть ладони, меня уносило.

— Ну же, давай, –шепнула я, глядя в его глаза, серые, как металл. – Давай же...

— Боги, Хортенс! – Эймери закатил глаза. – Ты бы мне ещё инструкцию нарисовала! Со стрелочками...

Мы снова засмеялись, и от этого всё стало... ещё волшебнее. И почти не больно.

______________________________________

Я проснулась, завернулась в одеяло, чуть поморщилась недовольно нывшим мышцам. Сегодня почти не чувствуется, а вот завтра явно...

И в то же время было непривычно хорошо. Расслабленно, сладко, словно после жаркой термы с массажем и купанием в талой мягкой воде. Память о яви приходила постепенно.

Дом Эймери. Кровать Эймери. И я в ней.

Голая, помятая и – голосом отца и матери одновременно – обесчещенная.

...нет, не в том дело. Уже, наверное, миновала полночь. Тридцатое мая. Послезавтра Эймери двадцать один год.