Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 93 – Ефимия Летова

— Как это? У тебя появились перья? Отрастает хвост?

Я попыталась пнуть приятеля хотя бы по голени, но не дотянулась.

— Я меняюсь, Ист. У меня раны заживают, как у дуплиша. Я спать стала четыре часа в сутки — и чувствую себя отлично!

— И тебе что-то не нравится? — вроде бы удивился он.

— Я не верю в то, что у человека может измениться раса, — тихо пробормотала я. — Но что-то определённо происходит со мной, и я хотела бы понимать, чего мне ждать дальше. Перьев и хвоста?

— Гарпией ты не станешь, конечно, — Ист отвёл глаза. — Но возможно приобретёшь кое-какие дополнительные… свойства. Это необязательно, но и не исключено.

— Стану кидаться на людей и плеваться?

— Послушай, чем ты недовольна? — Ист поднялся и скривился. — По-моему, стало только лучше. Нет, чтобы спасибо сказать!

— Спасибо, — подумав, согласилась я. — В любом случае, лучше перья, чем шрамы. Ты знаешь, где сейчас Аглана?

— Нет, — чуть помедлив, отозвался мой бывший — или всё-таки и нынешний — приятель. — Честно говоря, я боюсь узнать правду.

Я качнула головой, принимая его ответ, вовсе не уверенная в его искренности.

— Они… лафийцы, они так и не приняли тебя обратно?

— Как видишь, раз уж я тут, а не там. А… ты? — вдруг спросил он.

— Что — я?

— Так и будешь тут сидеть, в провинциальном госпитале горбатиться? Прятаться от Мортенгейна, пока не поседеешь? Зачем? Ты ведь ему нужна…

Нужна. И он мне нужен, очень.

Я ему нужна.

…в горизонтальном положении преимущественно, иногда на коленях, иногда — в коленно-локтевой позе.

Я укусила себя за щёку от досады.

— Зря я с тобой заговорила. Мораль пришёл мне читать? Бабушку привёз — спасибо, хотя это и опасно. Надеюсь, за вами не следили. Ну, хоть Вартайту ты меня не выдал.

— Ну… Прости. Прости меня. Я ведь хотел, как лучше. И тогда, и сейчас, честно! — вдруг сказал Истай, отступая в тень кособоких, склонившихся над нами яблонь и вишен. Я обернулась, среагировав на движение — и за невысоким забором увидела Мортенгейна, стоящего на тропинке, ведущей в лес.

Профессор стоял там, за невысоким забором, огораживающим сад тётушки Марджи, наверное, уже несколько минут. Сколько он успел услышать из нашего разговора с Истом?.. Сначала я испугалась до одури, так, что тело одеревенело, затем почувствовала суматошную животную панику и желание немедленно убежать, куда глаза глядят.

А потом на меня вдруг нахлынуло острое, ни с чем несравнимое облегчение от того, что всё уже случилось, и бежать никуда не надо, и прятаться, и даже в госпиталь завтра на рассвете идти — не надо! Как бы то ни было, дальше от меня уже ничего не зависит — схватит, вот сейчас, к гадалке не ходи, и утащит…

Мортенгейн молча смотрел на меня. Не хватал, не тащил, не говорил ни слова, и я, прикрывшая было глаза в ожидании неминуемого, снова их открыла, разглядывая своего вредного и такого желанного, самого прекрасного волка. Прекрасного от и до, вот только полное ощущение, что эта два месяца он не ел и не спал. Если Истаю лафийская худоба и полупрозрачность даже шли, то профессору однозначно нет. Под глазами пролегли тёмные тени, скулы заострились, щёки ввалились… измученный, исхудавший донельзя. А если он чем-то заболел?

Да нет, он же дуплиш! Дуплиши никогда ничем таким не болеют…

Молчание становилось невыносимым, и я испугалась, что сейчас придут тётушка Марджа и бабушка, и выяснение отношений превратится в фарс.