Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 106 – Лана Фрейтаг

Он ничего не ответил. Он посмотрел себе под ноги, потом на ворота, потом коротко, вбок, вверх, в мое окно. Вот эти два взгляда, себе под ноги и в мое окно, я потом прокручивала весь вечер.

Он поднялся ко мне уже в куртке, с ключами в кулаке, и остановился в дверях, как останавливался всегда.

— Мы вниз. Я к вечеру вернусь.

— Что он тебе сказал?

— Кто?

— Зураб. В самом конце.

— Он сказал, что у него в шесть смена кончается, — сказал Дато.

Я стояла в полутора метрах и знала, что он недоговаривает. Когда он говорит всю правду, он смотрит в глаза и говорит короче. Сейчас он смотрел в глаза и говорил длиннее, чем нужно.

— Дато.

— Не выходи из дома. Ни на крыльцо, никуда. Она внизу у второго моста водителя не отпустит, я тебе гарантирую, и водитель этот местный, зугдидский, он тут по десять раз в день ездит. — Он взялся за косяк и постоял. — И у бебо сегодня не ночуй, ночуй тут. Если кто во двор войдет, у тебя тут свет не горит и тебя тут нет.

— Скажи, что за вранье она опять говорила обо мне?

Он посмотрел на меня. Внизу хлопнула дверца, Тамрико кого-то окликнула, и в этой паузе я услышала, как капает с крыши.

— Она сказала правду, — сказал он. — Что ты жива.

И ушел.

Я слышала, как обе машины разворачивались за воротами, как первой ушла белая, а следом его, и как звук уходил вниз по серпантину, пропадая на поворотах и возвращаясь, все тише, пока не остался только Ингури.

Он сказал: к вечеру вернется.

В четыре стемнело. В деревне зимой темнеет не как в городе, а резко, как будто разом отрубают свет: только что были видны сараи на той стороне, и вот уже нет ничего, кроме двух желтых окон внизу и черноты, в которой шумит река. Я протопила буржуйку в летнем доме, села к ней вплотную и стала ждать.

В пять я пошла к бебо, потому что не могла больше сидеть одна.

Она не спала. Она сидела в своей комнате у печи, маленькая, в черном, замотанная в две шали, и перед ней на табурете стояла миска фасоли, которую она перебирала руками, одну за одной, хотя перебирать там было нечего. Врач велел ей лежать. Она лежала ровно тогда, когда на нее смотрели.

Она увидела меня и показала подбородком на второй табурет. Я села. Через минуту прозвучало одно из двух ее русских слов:

— Кушай.

Она подвинула ко мне тарелку с холодным хлебом и куском сыра и смотрела, пока я не начала есть.

Мы просидели так час. Она перебирала фасоль и что-то говорила мне по-свански, длинно, спокойно, не глядя на меня, и я не понимала ни слова, и она это знала. Иногда она замолкала, поднимала голову и слушала дорогу, и я тоже слушала дорогу. Потом она снова начинала.

В четверть седьмого я не выдержала и позвонила Тамрико.

Гудки шли долго, до конца, и оборвались. Я набрала снова. То же самое. И тут я вспомнила, как она бросает телефон в сумку, а сумку на заднее сиденье, дурацкая привычка.

Дато был вне зоны. Я набрала четыре раза, с интервалом, и четыре раза механический женский голос сказал мне что-то по-грузински, и я даже начала различать в этом слова.

В восемь во двор вошла Циала. Я стояла в темных сенях у бебо и видела ее через стекло: она пришла с фонарем, постучала к бебо, вошла, и они заговорили. Циала говорила громко, как говорят со старухами и с глухими, и я разбирала только имена: Зураб, Дато, Ветрова.