Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 111 – Лана Фрейтаг

Внутри лежали вещи мертвого человека: часы, ключи с брелоком из аэропорта, чехол на молнии.

— Не открываю, — сказал он. — Смотри через пленку. Твой?

Я смотрела на этот чехол, который сама покупала в переходе на Соколе за девятьсот рублей, и меня начало трясти, поздно, уже в тепле, и трясло так, что я убрала руки под стол.

— Мой.

— Там два паспорта, — сказал Зураб. — Российский на имя Соколовой Надежды и заграничный. С отметкой о въезде.

— Ну вот я и въехала.

— Въехала, — согласился он, — и не выехала. И тебя все это время не было ни в одной гостинице, ни на одном погранпункте, ни в одной больнице. Ты хоть понимаешь, как это выглядит из Тбилиси?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он сказал это без злости, устало. — Сейчас будешь понимать.

Он объяснял, а я слушала и понимала, что для меня тут есть две новости, хорошая и плохая.

Хорошая была простая. Погибший переставал быть невинной жертвой в ту секунду, когда я вошла в дверь. Человек, который бросил жену наверху и получил на нее полис, это уже не турист, которого убил горец. Вокруг Дато не оставалось истории, за которую можно было бы зацепиться, и Лена со своей папкой из юриста, защищающего память несчастного, превращалась в женщину, которая приехала из Зугдиди защищать чужого мужа. Заявление о моей пропаже отзывалось само собой. Гиорги, который вез Никиту наверх и уже второй день ходил по этому делу свидетелем с очень неудобным маршрутом, из дела выходил.

Плохая была мельче и цеплялась за меня со всех сторон сразу.

Я теперь была в системе. Меня внесут в базу сегодня ночью. Завтра утром из Тбилиси приедет эксперт, и я буду проходить как жена покойного, а жена покойного участвует в опознании. Мне придется объяснить, где я была все это время, почему я молчала, кто меня кормил, кто знал, и каждый, кто знал, тоже пойдет в протокол. Тамрико. Гиорги. Циала. Девяностолетняя старуха, которая по-русски знает два слова.

И еще одно, о чем я не подумала ни разу, пока резала подкладку.

— Ты его наследница, — сказал Зураб. — Первой очереди. Значит, следователь обязательно спросит, что ты получаешь после его смерти. Раз уж ты жива, теперь ты одна из тех, кому эта смерть выгодна.

Я сидела и смотрела на календарь за прошлый год.

— Я это писать не буду, — сказал он. — Но следователь напишет. И это будет правда, Надежда Викторовна. Такая же правда, как то, что он тебя оставил в горах.

— Он тоже был мой наследник, — сказала я. — Только он не стал ждать.

Зураб хмыкнул и продолжил печатать.

Мы закончили в четверть двенадцатого. Он распечатал три листа, дал мне прочитать и расписаться на каждом внизу и еще в углу, и рука у меня в третий раз пошла криво, и он молча дал новый лист.

— И вот еще что. — Он снял очки. — Родители, родственники или дети у тебя есть?

— Есть мама.

— Тогда иди на улицу и звони прямо сейчас. — Он посмотрел на часы. — Через час я отправлю сведения в Зугдиди, оттуда пойдет в консульскую секцию, а там сидят люди, которые в семь утра начинают обзванивать родственников. Скажи ей лучше сама.

Я вышла на крыльцо. Три бетонные ступени, обледеневшие по краю, и над улицей та самая гирлянда, красно-зеленая, мигающая не в такт. Внизу шумела река, ее не было видно.

Я взяла телефон Гиорги, потому что своего у меня не было с конца июня, и набирала номер по памяти, и первые две цифры набрала неправильно.