Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 18 – Лана Фрейтаг

Ничего.

Я сидела с открытым рюкзаком на коленях.

Никита сказал: он у тебя в рюкзаке. Он сказал: я переложил, в левом отделении.

Я отчетливо помнила, как он паковал вчера вечером. Пауэрбанк был в его руках. Он убрал его в боковой карман своего рюкзака. Я видела это. Я специально смотрела, потому что мой телефон садился к вечеру и я хотела знать, где зарядка.

Прошёл еще час. Или больше. Я перестала точно считать в какой-то момент, просто проверяла телефон: пять процентов, четыре, потом перестала проверять, чтобы не тратить.

Я пыталась рассуждать.

Вариант первый: он нашел место с сигналом, дозвонился до Дато, и Дато идет сюда. Тогда нужно ждать. Дато знает горы, он бывший спасатель, он найдет. Просто нужно ждать.

Вариант второй: он не нашел сигнал и пошел ниже, туда, где берет точно. Тогда ему нужно больше времени. Он вернется.

Вариант третий.

Я не давала себе формулировать вариант третий. Снова и снова возвращалась к первым двум, крутила их, убеждала себя, что это логично, что так и есть, что сейчас он придет.

Туман стал холоднее. Или я стала холоднее, я не могла понять. Дождевик сверху уже не очень помогал: влага шла снизу, от земли, поднималась по штанинам. Я попробовала встать и пройтись, просто чтобы разогреться — десять шагов в одну сторону, десять обратно. Помогло немного. Тело начало чуть-чуть согреваться от движения, но стоило остановиться — холод возвращался быстрее, чем раньше.

Я подумала о Дато.

Утром он стоял во дворе и смотрел на небо. Небо было серым и низким, и я не умела читать его так, как он, но его лицо читала. Или придумала, что прочитала на его лице приближение неминуемой беды.

Он предупреждал.

Я засунула руку в карман куртки — просто чтобы спрятать пальцы от ветра, больше не было смысла держать их снаружи.

И наткнулась на что-то твердое в левом кармане.

Свисток лежал в моей ладони, маленький и очень холодный, и я смотрела на него так долго, что перестала понимать, сколько прошло времени.

Мысль о Дато вспыхнула и тут же погасла, придавленная более важным вопросом: что мне вообще с этим делать. Свисток не грел, не звонил, не показывал дорогу. Просто металлическая трубочка с шариком внутри, вещь без применения в ситуации, где применение имело только одно значение: кто-то должен был услышать этот свист и прийти. А рядом со мной никого не было.

Я поднесла свисток к губам и дунула. Звук вышел тонкий, рваный, почти жалкий, и ветер тут же унес его в туман, будто ничего и не было. Я попробовала еще раз, сильнее: один длинный, два коротких. Потом замерла, прислушиваясь так напряженно, что заболело в висках. Ответа не было. Только ветер. Тогда я убрала свисток в карман и застегнула молнию.

Небо темнело. Не резко, а медленным, коварным способом: сначала белый туман становится сероватым, потом серым, потом уже трудно понять, туман это или просто вечер, а потом внезапно оказывается, что видно уже не двадцать метров, а десять, и очертания камней рядом со мной стали мягкими, будто кто-то стирал их ластиком с краев.

Я поняла: скоро стемнеет по-настоящему. И тогда я останусь одна не просто в тумане. Я останусь одна в темноте.

Эта мысль подняла меня с камня быстрее, чем я успела ее обдумать.

Я решила идти вниз.

Логика была простая и, как мне казалось тогда, безупречная: вниз — это к людям, к деревне, к теплу. Вверх — неизвестность, скалы, туда, где пропал Никита. Я не знала точной тропы, но помнила направление, откуда мы поднимались. Если я разворачивалась обратно, ручей должен был остаться справа.