Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 19 – Лана Фрейтаг

Шум воды я слышала. Не громко, но различимо, чуть ниже и справа.

Я встала, поправила рюкзак, потянулась за палками и только тогда поняла, что их нет. Я сделала первый шаг без них.

Земля была скользкой везде. Трава лежала мокрыми прядями, будто ее кто-то причесал в одну сторону, и подошвы моих ботинок — городских треккинговых кроссовок, купленных за неделю до поездки, с протектором, который выглядел внушительно на витрине и оказался почти бесполезным на реальном склоне, — скользили при каждом шаге.

Я шла медленно. Очень медленно, проверяя каждую опору, как учат в фильмах про выживание, которые я никогда не смотрела внимательно, потому что не думала, что они мне понадобятся.

Минут пятнадцать все было терпимо.

Потом склон стал круче, а туман — гуще, и я перестала видеть собственные ботинки, если смотрела вниз без наклона головы. Ветер здесь, ниже, дул иначе, порывами, будто нарочно выбирал момент, когда я делала шаг, чтобы толкнуть меня в сторону.

Я злилась. Злилась на себя, за красную куртку, за перчатки, за то, что вообще послушалась этой идеи с общим хобби, за то, что стояла в магазине и выбирала снаряжение по тому, как оно смотрится, а не по тому, для чего оно нужно. За все годы, когда я подстраивалась и молчала, и улыбалась, и говорила себе, что нормально, что бывает, что главное — он рядом.

Злость шла волнами, и на пике одной из этих волн, когда я думала не о том, куда ставлю ногу, а о том, как скажу Никите все, что думаю, если он вообще появится снова, — я оступилась.

Не помню точно момент падения. Помню звук — глухой шлепок мокрой травы под ногой, которая не удержала вес, — и рывок в теле, будто что-то одновременно потянули в разные стороны. Потом приземлилась, потом уже не земля, а свободное падение, короткое, страшное, ничем не подкрепленное, а потом снова земля, но уже под другим углом, и резкая боль в правой лодыжке, такая внезапная и полная, что я не сразу закричала — сначала просто задохнулась.

Я покатилась. Не сильно, метра два, может, три, вниз по мокрому склону, пока не остановилась в неглубоком овраге, промытом весенними ручьями, где земля была особенно раскисшей и пахла гнилой листвой и мхом.

Несколько секунд я лежала неподвижно, ожидая, что боль отступит.

Она не отступила.

Правая нога горела, будто в нее что-то вонзили. Я попыталась пошевелить ступнёй — резкая вспышка боли заставила меня зашипеть сквозь зубы. Подвернула. Может, сильнее, чем просто подвернула.

И вот тогда, лежа в этом овраге, мокрая, с ноющей ногой, в тумане, который уже начинал темнеть, я разрыдалась.

Это была настоящая истерика, та, которую стыдно показывать даже самой себе: рыдания вперемешку с криком, с бессмысленными словами, которые я выкрикивала в туман, адресуя их то Никите, то небу, то себе самой. Я била кулаком по мокрой земле, я кричала "за что", я кричала его имя с такой ненавистью, что сама испугалась своего голоса. Слезы мешались с дождём, который снова начался, мелким, холодным, будто небо решило добавить последний штрих к этому дню.

Я не знаю, сколько это длилось. Пять минут, десять. Истерика забирает время так же безжалостно, как и силы.

Потом она кончилась — тело физически исчерпало ресурс на нее. Рыдания перешли в мелкую дрожь, дрожь — в судорожные, редкие всхлипы, и в конце концов я просто лежала, мокрая насквозь, в овраге, с ногой, которая пульсировала болью в такт сердцу, и смотрела в серое небо над собой.