Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 41 – Лана Фрейтаг

Я успела только вжаться в стену.

Бурку с меня сдернули одним движением, в глаза ударил свет от лампы, и надо мной стояла женщина.

По виду едва ли старше меня. Красная куртка нараспашку, под ней что-то мягкое и явно недешевое, серьги длинные, до плеч, волосы черные и такие густые, что я даже в своем плачевном состоянии успела позавидовать. В одной руке она держала пакет, в другой мою розовую перчатку.

Красивая до неприличия, крупная и в эту секунду совершенно не добрая.

Мы смотрели друг на друга секунды три. Я почему-то выпрямилась, не лежать же под ней.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Она повторила это по-русски с таким лицом, будто я выругалась. — Она мне говорит здравствуйте.

Она бросила пакет на пол.

— Ты знаешь, что у него фамилия в отделении лежит? Ты понимаешь вообще, что тут фамилия значит? Тут тебе не Москва. Тут через сорок лет скажут: а, это те Геловани, у которых с русскими неприятности были. Мой дед в этой башне родился. Моя бабушка в этой башне пятерых родила и двоих похоронила, и никто, ни один человек, ни разу не сказал про нас плохого слова. Ни разу за двести лет.

— Извините.

Она отступила на шаг и оглядела меня целиком: ногу, замотанную до ступни, чужую термуху, чужие носки, руки.

На руках взгляд задержался.

— Он из-за тебя человека под статью подвел. Гиоргия. У него детей трое, младшему четыре года.

— Я знаю.

— И сидишь тут под буркой.

— А что мне надо было сделать? Выйти к ним?

— Да! — Она сказала это так, что Мура поднял голову. — Да, выйти! Ты живая, ты целая, у тебя две ноги! Пришла, села, сказала: я тут, ничего не случилось, извините. И все закончилось бы за десять минут.

— Ничего бы не закончилось.

— И почему это?

Я открыла рот и поняла, что не могу вымолвить ни слова.

— Все мне ясно с тобой. — Она подобрала пакет. — Приехали двое, поругались, ты убежала в горы как принцесса, теперь возвращаться стыдно. А мой брат за это будет три года ходить и здороваться первым.

Я сидела в углу на сене, в чужой одежде, с ногой, которая мне уже не принадлежала, и внутри поднималось что-то, чего я не чувствовала уже года три.

— Он оставил меня на седловине, — сказала я.

Она замерла.

— Что?

— Мой муж. Оставил меня наверху в тумане, забрал рюкзак, забрал обе палки и ушел вниз. Он хотел от меня избавиться.

Голос у меня был спокойный, и я слушала его словно со стороны и удивлялась.

— Я двое суток спускалась. Ползла последние часы. Мне не стыдно возвращаться, мне некуда возвращаться. Он сейчас внизу пишет заявление, что вторые сутки ищет жену, и пишет его специально, чтобы бумага была. И если я сегодня выйду и сяду напротив него, он через час объяснит всем, включая вас, что я сумасшедшая и путаю дни.

Я продолжала севшим голосом.

— Я не путаю дни. Я знаю точно, какое сегодня число и сколько сейчас времени.

Женщина медленно поставила пакет обратно на пол.

— Как тебя зовут?

— Надежда.

— Я Тамрико.

Она села передо мной на корточки прямо на пол, в своих городских штанах, на овечью труху, и взяла мою руку.

Я дернулась.

— Тихо.

Она развернула ладонь к лампе и посмотрела на пальцы, содранные до мяса. Потрогала один аккуратно, но я все равно зашипела от колючей боли.

— Это гранит, — сказала она. — Это когда вниз ползут и хватаются.

— Да.

Она отпустила мою руку и вытерла свою о колено, хотя вытирать было нечего.