Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 42 – Лана Фрейтаг

— Прости, — сказала она.

* * *

Дато вошел, когда мы обе сидели на полу и молчали.

Он посмотрел на нас, на сдернутую бурку, на пакеты, на сестру в сене, и я первый раз увидела, как он не знает, что сказать.

Тамрико поднялась первой и начала громкий разговор, из которого я не поняла ни слова и поняла все.

Она говорила быстро, много, руками. Он отвечал по слову. Она пошла на второй круг, громче, и в середине голос у нее сорвался, и она отвернулась и договорила уже в стену. Он сказал что-то очень короткое. Она развернулась и ткнула его пальцем в грудь, и он не отодвинулся.

Потом она вдруг перешла на русский, посреди фразы, как переходят, когда хотят, чтобы услышал третий.

— Четыре года, — сказала она. — Четыре года я его зову. Пасха, Рождество, Ламприоба, у мамы Нико юбилей был, восемьдесят. Восемьдесят, Дато! Все приехали, из Батуми приехали, из Афин приехали. Ты не приехал.

— Тамрико.

— Я про тебя узнаю от чужих людей по телефону в час ночи! Мне звонит жена Зазы и говорит: твой брат в заявлении. Жена Зазы!

Она перевела дыхание и сказала мне, ткнув в него подбородком:

— Он после Нино со всеми так. Не с тобой одной. Со всеми. Рассказывал он тебе о Нино?

— Тамар, не начинай, тут это не к месту, — казалось, каждая мышца Дато напряглась.

— Это я их познакомила, между прочим, — сказала Тамрико.

Она сказала это уже тише и села на скамью.

— Нино была моя подруга, университетская. Моя, не его. Она приехала со мной сюда на два дня, в августе, осталась на две недели, и лазила на нашу башню без страховки, и бабушка кричала, а она только смеялась.

Дато стоял у печки и переставлял кружку.

— Я ее привела в этот дом, — сказала Тамрико. — И я ее из него хоронила.

Печка стрельнула.

— Все, — сказала Тамрико и хлопнула ладонями по коленям. — Это потом. Сейчас дело.

* * *

Она пнула носком пакет.

— Одежда твоя где?

— На мне.

— Это его одежда. Твоя где.

— Внизу, все в чемоданах, которые увез муж.

— Деньги у тебя есть?

— С собой нет, наличные он увез, остальное на карте, только я не могу ей пользоваться.

— Почему?

— Потому что я пропала без вести, — сказала я. — Если я сегодня куплю в Местии зубную щетку, завтра он будет знать магазин, час и минуту.

Тамрико посмотрела на брата.

— Она права?

— Права.

— Хорошо.

Она хлопнула в ладоши так, что Мура вздрогнул, и начала расстегивать сумку.

— Значит, так. Я собиралась на неделю, у меня две сумки. Одну наверх дотащила, вторая в машине, привезу вниз. Я тебя пофигуристее, конечно, но разница в пару-тройку размеров на первое время не смертельна. Поедем потом купим что-нибудь в Зугдиди, там меня никто не знает, и там нормальный магазин, а не то, что тут продают, я в этом разбираюсь, у меня салон в Тбилиси, ко мне на укладку невесты за сто километров ездят.

На ящик полетел свитер. За ним штаны. За ними носки, толстые, вязаные, явно бабушкины.

— Куртку возьмешь мою красную, она мне надоела. Обувь у тебя какой размер?

— Тридцать восьмой.

— Тридцать девятый у меня. Наденешь на шерстяной носок, все равно ты пока не ходишь.

Она вытащила кофту, мягкую, серую, и положила сверху, разгладив ладонью, и почему-то от этой кофты у меня защипало в носу.

— Я не могу это все взять.

— Можешь. Отдашь потом. Или не отдашь, мне без разницы.

Она полезла в другой пакет и начала выставлять на ящик: банку с джонджоли, банку с чем-то красным, кулек, от которого сразу пошел резкий травяной дух.