Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 45 – Лана Фрейтаг

— Я не собираюсь больше никому нравиться.

— Ага, — сказала Тамрико. — Конечно.

И посмотрела на меня поверх груши, коротко, весело и очень внимательно, и я почувствовала, как у меня загорелись уши, и не поняла, с чего.

Она была в кофте цвета вина, с шалью через плечо, серьги качались тяжелыми каплями, и пахло от нее кофе и духами, которые она привезла из Тбилиси и мазала на запястья даже здесь, где смотреть на нее было некому. За восемнадцать дней я ни разу не видела, чтобы она вышла из летнего дома несобранной. Она наливала себе кофе в шесть утра, красила губы и шла кормить кур в помаде.

— Тамрико.

— М?

— Сегодня утром машина стояла у школы. Синяя.

— Пограничники, это у них смена. — Она даже тон не поменяла. — Стоят там с девяносто восьмого года. Один раз не стояли, в двенадцатом, когда мост снесло.

— Ты уверена?

Она положила нож на камень, вытерла руки о шаль, чего делать явно не следовало, и повернулась ко мне всем корпусом.

— Надя. Один раз скажу, потом не повторяю. Тебя уже не ищут.

Внутри у меня что-то оборвалось.

— Ищут, — сказала я. — Заявление лежит.

— Заявление лежит и будет лежать хоть десять лет, оно бумага, есть не просит. — Она загнула палец. — Активно искали шесть дней. Двое суток вертолет, три дня отряд по квадратам, потом еще раз с собакой, когда дождь прошел. Все уж, расслабься. Дальше склон раскисает, наверху снег, отряд снимают. Их старший брату так и сказал: до весны.

— До весны.

— До весны. Летом туристы пойдут, кто-нибудь что-нибудь найдет, куртку, палку, кость. Тогда снова поднимутся. — Она подобрала кожуру с камня и бросила вниз. — Тебя, милая, не бросили. Тебя отложили до весны, как банку с вареньем на верхнюю полку.

Внизу у крайнего дома зажегся первый фонарь, желтый и слабый, и от него сразу стало темнее вокруг. Дым пошел гуще, кто-то жег ольху.

— Кстати, про Никиту твоего новость. Улетел. Одиннадцать дней назад, из Кутаиси, через Тбилиси. — Она сказала это спокойно. — Дато узнавал, вчера сказал мне. Не спрашивай как, я сама не спрашиваю, дороже выйдет.

— Одиннадцать дней. — Я услышала свой голос и не узнала его. — Он улетел, а меня еще искали в мокрых камнях.

— Дал показания, подписал бумаги, оставил телефон и полетел решать вопросы. — Тамрико пожала плечами. — И правильно, если его глазами смотреть. Муж, который две недели сидит в горах и плачет, вызывает жалость. А муж, который улетел организовывать поиски и нанимать людей, вызывает уважение. У нас в Тбилиси таких на похоронах видно за версту: самый деловой всегда тот, кому надо, чтоб все побыстрее закончилось.

— Он никого не нанял.

— Конечно, не нанял. Но кто проверит-то?

Я смотрела вниз, на дым, и думала, что в Москве сейчас половина восьмого и он, наверное, за рулем. И что он спит по ночам. Я почему-то была в этом абсолютно уверена.

— Моя мать не спит, — сказала я.

Тамрико повернула голову.

— Ей семьдесят один, давление и одна почка. Ей позвонили и сказали, что ее дочь пропала в горах в Грузии. Она теперь каждое утро просыпается и первым делом смотрит в телефон.

— Да.

— И это делаю с ней я. Не он. Я.

— Он, — сказала Тамрико, и голос у нее стал сухой, как треснувший. — Ты не путай, кто из вас двоих поднял руку. Остальное последствия.

Я замолчала, потому что спорить не было сил, а легче не стало.