Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 46 – Лана Фрейтаг

— Звонить только не думай сейчас, — сказала она.

— Да знаю я. — Я сжала грушу так, что потек сок. — Мне надо, чтобы она думала, что я умерла. Месяц, два, я не знаю, сколько это будет длиться.

Тамрико вытянула ноги и посмотрела на свои сапоги.

— У нас мама умерла в две тысячи девятом, — сказала она. — Я в тот день делала свадьбу, шестнадцать голов, руки в лаке, телефон разрывается, а я не беру. Потом взяла. — Она поправила шаль. — Так что ты мне про мать не рассказывай. Я эту валюту знаю. И курс ее знаю.

Мы посидели молча. Собаки внизу отлаялись, и стало слышно реку, которую днем не слышно совсем.

— Тамрико, а ты почему одна? — я решила вдруг спросить.

Она даже бровью не повела. Она как будто ждала этого весь вечер и уже придумала, с чего начнет.

— Ты хочешь спросить, почему я не замужем. Так и спрашивай, я не хрустальная.

— Хорошо, почему ты не замужем.

— Ни разу, — сказала она с гордостью, будто выкладывала на стол что-то дорогое. — Сорок три года и ни одного штампа. Тут таких, как я, две на всю долину, и вторая слепая.

Она достала из кармана вторую грушу и начала чистить, и лента опять пошла ровная.

— Была любовь. Один раз, как положено, лет в двадцать. Он играл на пандури и был весь такой, знаешь, глаза в пол-лица, и когда пел, у меня в животе делалось горячо. Мы должны были расписаться в мае, а в феврале у него отец умер, он уехал в Батуми к матери и застрял там на год, а через год прислал очень честное письмо, что он теперь другой человек. — Она хмыкнула. — И знаешь, что смешное? Не соврал же. Я его через шесть лет в Батуми встретила. Толстый, лысый, торгует запчастями и беззаботный, как горный козел.

— И все?

— Ну да. Дальше мужчины были, я же не в монастыре росла. — Она махнула ножом. — Один даже с кольцом приехал, из Гори, на белой машине, всю улицу собрал. Три дня меня уговаривал.

— И?

— И он утром смотрел, как я ем. Знаешь, осуждающе так. Смотрел, как я беру второй хачапури, и делал вот такое лицо. — Она изобразила, и это было точно и убийственно. — Ну, к обеду он ехал обратно в свой Гори, и, между прочим, кольцо я вернула, хотя могла бы и не возвращать.

— Тамрико.

— Я себе нравлюсь, Надя, — сказала она. — Вот эта я, целиком. Я в этом теле сорок три года живу, оно меня ни разу не подвело, я в нем ем, сплю, танцую и на меня в Тбилиси до сих пор оборачиваются. А замуж это отдельная профессия, и ей надо хотеть заниматься. Я хочу заниматься укладками. У меня невесты за сто километров ездят, и ни одна из них потом не была так счастлива, как я в понедельник утром, когда салон еще пустой и кофе горячий.

— Я хотела заниматься, — сказала я. — Восемь лет только и делала, что занималась.

— Знаю.

— Я была хорошая жена. Я старалась изо всех сил, Тамрико. Я была очень хорошая жена.

— Верю.

— И меня оставили в тумане на седловине.

Тамрико не ответила. Она подвинулась ко мне вплотную, обняла одной рукой и притянула так, что я уткнулась виском ей в плечо, в теплую вязаную кофту, пахнущую кофе и духами. Держала долго, покачивая чуть-чуть, как качают, чтобы человек не расплакался или, наоборот, наконец расплакался.

Потом отпустила, шлепнула меня по колену и снова взялась за грушу, и больше про это не было ни слова.

— Ладно, — сказала Тамрико. — Какой у нас план?