Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 53 – Лана Фрейтаг

— А кто ее получает?

— Заинтересованное лицо. — Я замолчала. — Он. Лично или по доверенности.

Дато отошел от двери, взял со стола письмо и посмотрел на слово, разбитое разрядкой.

— Юриста он не пришлет, — сказал он.

— Почему?

— Юрист возьмет справку и уедет. Юрист не станет платить проводнику наличными за то, чтобы весной куртку нашли в правильном месте. — Он положил письмо обратно. — За такое платят сами. Из руки в руку. И никому не рассказывают.

Я смотрела на него и не могла понять, что именно в этой фразе меня напугало.

— Он не поедет, — сказала я. — Ему тут делать нечего.

— Поедет, — сказал Дато. — Ему нужна моя подпись.

Тамрико перевела взгляд с него на меня и обратно, и я увидела, как у нее меняется лицо.

— Дато, — сказала она.

Он не ответил. Взял со стола расписку, сложил вдвое и убрал в нагрудный карман, туда же, где три дня лежало извещение.

— Что вы собираетесь делать? — спросила я.

— Подписать, — сказал он.

— И все?

— И все. — Он снял с крючка куртку. — Возьму деньги, распишусь, скажу спасибо. Он будет доволен.

— Дато.

— Пойду посмотрю машину.

Он вышел. Дверь разбухла, он приподнял ее за ручку, как надо, и она закрылась почти без звука.

Я подошла к окну. К сараю, где стояла машина, он не пошел. Он остановился посреди двора, спиной к дому, и стоял, глядя вверх, туда, где над крышами и над дымом поднимался склон и где в ясную погоду видно седловину.

Стоял долго. Мура сидел рядом и тоже смотрел вверх.

За моей спиной Тамрико очень тихо сказала по-грузински два слова, и одно из них я уже знала.

— Что ты сказала?

— Ничего я не сказала. — Она собрала со стола листы и выровняла их о столешницу, стукнув торцом. — Иди спать, Надя.

— Тамрико.

— Иди спать.

Конечно, спать я не пошла. Я дождалась, пока в ее окне погаснет свет, взяла куртку и вышла во двор.

Ночь была ясная, холодная, звезд было столько, что от них делалось неуютно. В сарае горела лампа, оттуда шел запах солярки и слышалось, как металл цепляет металл. Мура лежал в дверях и головы на меня не поднял, только шевельнул хвостом по земле.

Дато сидел на корточках у переднего колеса и что-то делал с тормозным шлангом. Рукава закатаны, руки черные до локтя.

— Заза же чинит, — сказала я.

— Заза починил, что мог.

Он не обернулся. Я стояла в дверях и понимала: если сейчас уйду, то завтра он будет ровно такой же вежливый и ровно такой же закрытый, и так до самой весны.

— Я не буду спрашивать, что вы задумали, — сказала я.

— Хорошо.

— Я спрошу другое. Вы возьмете у него деньги?

— Возьму.

— Зачем? — Я шагнула внутрь. — Вам его подачка нужна как собаке пятая нога.

Он положил ключ на землю, медленно, и только потом поднялся и повернулся ко мне. Вытер руки о тряпку, и это заняло у него секунд десять, и все эти десять секунд я слушала свое сердце.

— Расписка нужна, — сказал он.

— Кому?

— Мне.

— Зачем?

— Затем, — сказал он, — что человек, который заплатил проводнику наличными за поиски, потом объясняет, за что именно он заплатил. И объясняет не мне.

У меня похолодела спина.

— Вы собираете доказательства.

— Я не собираю. — Он бросил тряпку на верстак. — Я даю ему возможность собрать их самому.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он посмотрел на меня. — Если собираю я, это мое слово против его. А если он сам своей рукой пишет, ставит дату и требует расписку в двух экземплярах, то это уже не слово. Это его почерк.