Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 54 – Лана Фрейтаг

Я стояла и молчала, и в сарае было слышно, как капает с крыши.

— Дато. — Я услышала, как у меня сел голос, и не стала его вытаскивать. — Я не хочу, чтобы из-за меня закрывались чужие лицензии.

— Это не из-за тебя.

— А из-за чего?

Он шагнул ко мне.

Он не сделал ничего резкого. Просто шагнул, и расстояние между нами сократилось. Я почувствовала запах солярки, металла, холодной куртки и под всем этим его самого, и у меня сделались слабыми колени, по-настоящему, как в кино, чему я до этого дня не верила.

— Иди в дом, — сказал он тихо.

— Нет.

— Надя.

— Никуда я не пойду, — сказала я. — Я не хрустальная. Мне не надо, чтобы меня берегли. Меня уже поберегли один раз, в тумане.

У него дернулась мышца на скуле.

— Не говори так.

— Я скажу так, как хочу. Я себе тдва месяца назад разрешила.

— Иди в дом, — повторил он, и ровности в голосе не осталось, и я это услышала, и он услышал, что я услышала.

Я не двинулась.

Он взял меня за плечи. Я подумала, что он сейчас развернет меня и выставит за дверь, потому что он такой человек, и он правда развернул, и я даже успела разозлиться. А потом моя спина оказалась прижата к стойке верстака, и он стоял вплотную, и его лоб был у моего виска, и он дышал так, как не дышал ни на подъеме, ни с семьюдесятью килограммами на плечах.

Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубашкой был карман, а в кармане лежала сложенная вдвое расписка. Сердце у него шло тяжело, редко и сильно, как ходит станок.

— Я один раз спрошу, — сказала я, и голос у меня был чужой. — Ты меня отпустишь весной?

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Нет, — сказал он.

И поцеловал меня.

Он поцеловал меня так, как берут свое, которое у него один раз уже забрали и второй раз он не отдаст, и я услышала, как позади с верстака поехал и упал на землю гаечный ключ, и мне было абсолютно все равно.

Я держалась за его рубашку обеими руками. Он развернул нас, отодвинул спиной какую-то канистру, поднял меня за бедра и посадил на верстак, и я обхватила его ногами, и больная щиколотка тоненько взвыла, и я на нее наплевала. Его ладонь легла мне на затылок, а вторая пошла под куртку, по спине, по голой коже, и я выгнулась под этой рукой, и он сказал что-то по-грузински коротко и сквозь зубы.

— Что? — выдохнула я.

— Не переводится.

Он целовал меня в шею, в ключицу, туда, где над воротом расстегнулась рубашка, и я откинула голову к столбу и смотрела в темный потолок сарая, где висели связки чего-то сухого, и думала, что за восемь лет меня так не целовали ни разу. Ни разу за всю мою правильную, аккуратную, приличную жизнь.

Он вдруг остановился. Уперся лбом мне в плечо и стоял так, и я чувствовала, как его трясет.

— Не здесь, — сказал он.

— Мне все равно.

— А мне нет.

Он поднял меня с верстака на руки, вместе с курткой, и я даже не пикнула. У дверей он ногой отодвинул Муру, который смотрел на нас с большим интересом, и понес через двор, и я успела увидеть звезды и черный край крыши и подумать, что второй раз в жизни этот человек несет меня на руках.

В его комнате пахло деревом и холодной золой, было темно, и лампу он зажигать не стал.

— Скажи сейчас, если нет, — сказал он.

— Не скажу.

Я потянула его к себе за ворот, и он подчинился. И на этом закончился человек, который два месяца держал дистанцию. Дальше он уже не отступал.