Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 70 – Лана Фрейтаг

За столом что-то ответили, засмеялись. Я не чувствовала собственного тела.

— Осенью? — сказал Никита.

Одно слово, легкое, вежливое. Он даже не повысил голос.

— Осенью, осенью, — сказал Гела. — В дождь и ночью.

Тишина продержалась ровно секунду.

— В августе, — сказал Дато, спокойно и чуть скучающе, как говорят о работе, которая надоела. — Полячка потерялась. Группа шла на Корулди без проводника, старшая подвернула ногу, нам позвонили из Мазери в одиннадцать вечера. Внизу ее забрала скорая. У нас каждый сезон такие, по три-четыре, и почти все на осыпи после дождя.

Он сказал это так, что я сама поверила. Я знала, что этого не было, и все равно поверила.

— Простите. — Голос у него стал ниже. — Столько времени прошло, а все равно каждый раз думаешь: а вдруг.

— Понимаю, — сказал Дато.

Я сползла спиной по холодному камню и села на пол. Меня трясло так, что стучали зубы, и я зажала рот ладонью, потому что камень собирал звук в обе стороны.

Потом внизу залаял Мура.

Он лаял не на кого-то, он просился. Я слышала, как он идет через двор вверх, к дому бебо, как скребет лапой в дверь. Он делал это каждый вечер, потому что все эти недели я в это время была там.

Впустить его я не могла. Дверь внизу, а я наверху, и пока я слезу с этой ногой, пройдет минута.

Он поскулил и лег у порога.

— Кто там? — спросил Никита.

— Собака.

— А чего он туда?

— Там бабушка живет. — Дато говорил лениво, не отрываясь от стакана. — Ждет ее. Она ему после стола кости выносит. Вот нахлебник. Я его кормлю, а ходит он к ней.

Раздался смех. Гела перевел бебо, бебо ответила, снова смех. Я сидела на полу в темноте и любила эту собаку так, что было больно.

* * *

Гости расходились долго. Я вернулась к бойнице, потому что не вернуться не могла.

Он прощался у машины минут десять. Пожал руку Геле, отцу Георгию, кому-то еще. Потом во дворе остались двое, и я видела сверху две черные фигуры в желтом пятне от лампы над навесом.

Говорили они недолго. Потом Никита достал из внутреннего кармана куртки что-то плоское и белое, и я узнала конверт.

Дато его не взял. Он сказал что-то короткое, и Никита секунду постоял с протянутой рукой, потом убрал конверт обратно и поправил манжету.

Никита сел в машину.

Фары мазнули по загону, по стене дома, по башне и на секунду выхватили бойницу, в которой стояла я, и я отшатнулась в камень.

Двор узкий, разворачивался он в три приема, и вот тогда я увидела то, на что смотрела весь вечер и не видела.

На переднем пассажирском сиденье кто-то был.

Она сидела там четыре часа. Пока пели, пока телефон с моей фотографией ходил по столу, пока бебо кормила его хлебом, замешенным моими руками, она сидела в холодной машине посреди чужого двора и не вышла.

Свет из кухонного окна прошел по стеклу, и я увидела лицо.Она была молодая. Очень бледная, волосы забраны гладко, назад. В тонком городском пальто.

Она смотрела вверх, на дом, не на башню, явно искала кого-то взглядом.

Я никогда в жизни ее не видела.

И в ту же секунду поняла, что все же видела, и что вспоминать мне ее совершенно не хочется.

Слева на груди я нащупала крестик на кожаном шнурке. Он был холодный, хотя все остальное под моей ладонью было горячим. Я сжала тонкие уголки пальцами до боли, а потом отпустила и накрыла его ладонью, слушая, как под ним ровно ходит сердце.