Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 74 – Лана Фрейтаг

На фотографии Елена Аркадьевна и Елена Дмитриевна стояли рядом и улыбались. Старшая держала большой букет, а младшая обнимала ее. Подпись под фото поздравляла любимую бабушку с юбилеем.

Я смотрела на нее, пока экран не погас, а потом включила снова и смотрела еще.

Я спустилась к дому и села на ступеньки, потому что ноги не держали.

* * *

— Я поняла! Слушай меня и не перебивай, а то я сейчас мысль потеряю.

Дато от неожиданности чуть не выронил из рук канистру, когда я выскочила на него из-за угла.

— Доверенность настоящая. — Я загибала пальцы и не могла остановить руки. — Понимаешь? Настоящая. Бланк настоящий, с гербом, с номером. Печать настоящая. Реестровая запись настоящая, ее из реестра не выкинешь, она там лежит и будет лежать. Полис настоящий, деньги по нему настоящие, договор по квартире настоящий, аванс люди внесли настоящий. Все настоящее, Дато, все до последней запятой.

— Если все настоящее, что тогда не сходится?

— Я, то есть она. — Я услышала, как у меня звенит и срывается голос, но не могла остановиться. — Не настоящая только та, кто пришла в их паскудную контору с моим паспортом и села в кресло. Вот и все. Все остальное придумали идеально.

Он молчал и слушал.

— Эта Ветрова в машине — помощник нотариуса, а бабка у нее кто, как ты думаешь? Правильно, Ветрова! Она принесла старухе готовые документы стопкой, как приносит их каждый день, и говорит: бабуль, это от Никиты Сергеевича, я ее знаю, она наша. Старуха смотрит в паспорт три секунды. Фотографии восемь лет, я там в очках и с другими волосами.

Я захлебывалась словами, и мне уже не хватало воздуха говорить.

— Я все эти месяцы ее ненавидела. — Меня начало трясти. — Я лежала и придумывала, как ее лишат лицензии. Я ее в лицо не видела, а ненавидела так, что зубы ломило. А она ни при чем. Она вообще ни при чем, понимаешь? Она старая тетка, которая доверяла собственной внучке, и когда все это вылезет, ее сожрут первой.

Дато поднял канистру и поставил ее к стене, аккуратно, как будто это имело значение.

— Как это она ни при чем, — сказал он. — Она заверила.

— Она ничего не знала!

— Это и есть ее вина. — Он посмотрел на меня. — Ты за нее не решай. Она сорок лет за это подписывалась и знала, чем платят.

* * *

Ночью я вцепилась в него так, что потом на плече у него были следы от моих зубов, а на спине — красные полоски от моих ногтей. Я целовала его зло, чуть не кусая, и он не сказал ни слова, не спросил, что со мной, и не стал меня жалеть, а просто держал, и это было единственное, что я тогда могла вынести и что мне было надо.

Я расплакалась где-то посередине, беззвучно, и он не остановился, только повел ладонью по моему лицу и стер, и снова. Он был горячий и тяжелый, и я в какой-то момент перестала думать вообще. Внутри у меня разжалась пружина, которую я держала с двадцать девятого июня, и я разжалась вместе с ней и уже не понимала, где я и кто я, и цеплялась за его плечи, и слышала свой собственный голос как чужой.

Потом стало тихо. Печка щелкала, Мура возился под дверью, и крестик снова лежал у меня под скулой, теплый теперь, и я лежала и слушала, как моя жизнь возвращается на место, по частям.

— Дато.

— М?

— Пообещай мне, что в среду ты приведешь его обратно вниз живым. Хотя бы пока живым.