Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 8 – Лана Фрейтаг

— Мы быстро ходим, — сказал Никита.

— Я про нее спрашиваю, — Дато коротко посмотрел на меня, — не про вас.

Я почувствовала, как Никита слегка напрягся рядом.

— Надя хорошо держится физически, — сказал он, и в голосе появилась та интонация, которую я начала замечать в последнее время. Не злая, но как будто закрывающая тему. — Мы готовились.

Я хотела сказать что-то вроде "я, честно говоря, не очень быстро хожу по горам", но не сказала. Просто взяла кусочек хлеба и отломила корочку.

Дато это заметил. Я не знаю почему, но я это поняла. Он не смотрел на меня в тот момент, смотрел на карту, но как-то я почувствовала, что заметил.

— Маршрут на второй день, — продолжил он, — вот этот участок после перевала. Здесь осыпь. Весной была большая, камни свежие, не обкатанные. Если дождь, лучше не идти. Скользко и непредсказуемо.

— Мы пойдем по погоде, — сказал Никита. — Если будет плохо, встанем и подождем.

— В горах ждать можно долго.

— Я понимаю принципы треккинга.

Дато поднял взгляд от карты и посмотрел на Никиту. Не с вызовом и не с раздражением, просто прямо, как смотрит человек, который привык говорить один раз и не повторять.

— В горах уверенность убивает быстрее страха, — сказал он.

Никита чуть усмехнулся.

— Философски. Учту.

Дато сложил карту обратно, встал из-за стола и унес тарелки. Разговор был закончен. Я не знала, обиделся ли он или просто сказал то, что считал нужным, и теперь его дело сделано. Это тоже было непривычно: в Москве люди либо настаивают, либо обижаются. Здесь человек просто говорил правду один раз и уходил, и ты сам решал, что с ней делать.

Никита снова уткнулся в карту. Пожилая женщина подложила мне меда.

Я съела ложку прямо так, без хлеба, и подумала, что ничего вкуснее я, кажется, не пробовала в жизни.

* * *

Ночь в Местии совсем не похожа на московскую ночь.

В Москве ночь это просто темнота с фоновым шумом, машины, чьи-то голоса в соседних окнах, далекая сирена, подсветка домов. Здесь тишина была настоящей, плотной, и в этой тишине было столько всего: где-то течет вода, совсем близко, горная речка в темноте, шум такой ровный и непрерывный, что сначала его не замечаешь, а потом понимаешь, что слышишь его все время. Где-то за деревней перекликались собаки, не громко и не тревожно, просто переговаривались, как переговариваются соседи через забор. Иногда налетал ветер и трогал деревянный балкон, доски скрипели мягко и успокаивающе.

Никита уснул быстро, как он всегда засыпал перед своими походами, деловито и без раскачки. Я лежала под тяжелым шерстяным одеялом и слушала ночь.

В комнате было прохладно. По стенам шел слабый запах дыма от печи, которую Дато затопил вечером в общей комнате, и деревянный запах самого дома, такой старый и ровный, что казалось, он пропитал все насквозь за многие годы. Я думала о башне во дворе, о том, сколько поколений людей засыпало в этом доме, слушая ту же речку и тех же собак. Это было странно успокаивающе, что-то в этой мысли отпускало, как будто мои проблемы, мои тревоги про Никиту и про наш брак, вдруг стали немного меньше на фоне тысячелетних каменных стен.

Засыпая, я подумала, что хочу утром выйти во двор рано, до Никиты, пока никто не видит, и просто постоять, посмотреть на горы.

На следующий день я так и сделала.