Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 83 – Лана Фрейтаг

Никита сел, стянул перчатки и растирал ладони.

— Это чей домик?

— Общий. Сюда скот гоняли на лето, лет сто пятьдесят. Сейчас пастухов нет, ходят охотники и мы. Ключа нет, засов есть. Уходишь, оставляешь сухие дрова и соль, потому что после тебя сюда придет кто-то уставший.

— Хорошее правило.

— Единственное, которое тут работает.

Огонь занялся, по стенам пошел желтый свет, и вот тогда Никита поднял голову и посмотрел на полку у печки.

Дато увидел это боковым зрением и не повернулся.

Он вымел отсюда все еще в июле: банку от тушенки, обертки, ее носки, забытые под лавкой. Только перчатки он не убрал. Они лежали наверху, у самой стены, кислотно-розовые, с потемневшими от воды пальцами, и он не убрал их ни в августе, ни в сентябре, ни потом.

Никита встал, снял одну и повернул к огню. Смотрел на подкладку, на резинку у запястья, на швы. Никита положил ее обратно на полку. Ровно так, как она лежала, пальцами в ту же сторону, аккуратно подровняв край.

— Сыпет сильно, — сказал он, садясь. — Долго это тут?

— Полчаса, час.

— К темноте успеем?

— Успеем.

Чайник загудел. Дато развернул полотенце бебо и выложил на доску хлеб, сыр, мясо и соль в бумажке, и все это лежало между ними, и они ели, и оба молчали.

Никита ел спокойно. Он даже похвалил сыр и спросил, из чего его тут делают.

А потом сказал:

— Дато, а полячка эта в каком году была?

— В этом.

— В августе?

— В августе.

— Странно. — Он отряхнул крошки с колен. — Я же полтора месяца всех обзванивал, у меня в Мазери контакт остался по спасателям. У них выездов на Корулди в августе не было ни одного. Совсем ни одного. У них там журнал.

Он поднял глаза и улыбнулся, легко и почти виновато.

— Может, вы год перепутали?

Дато отломил хлеба и посолил его.

— Может.

— Или мне соврали.

— Или так.

Никита кивнул, как будто ответ его устроил, налил себе чаю и подул на кружку. Крупа сыпалась по крыше сплошным шорохом.

— Вы знаете, что самое смешное, — сказал он совсем другим тоном, ровным и деловым, каким разговаривают в переговорных. — Я ведь не жадный человек. Я вам два раза предложил деньги. По-хорошему.

— Я помню.

— Второй раз я предложил больше, чем стоит любая работа в этих горах за сезон. И вы опять отказались. Вот тогда я и понял, что мы с вами не про бизнес разговариваем.

Дато медленно положил хлеб на доску.

— У меня из рюкзака пропали документы, — сказал Никита. — В то самое утро, в Местии. Ваш водитель туда лез, при мне в рюкзак мой полез, я его застал руками внутри. И я вот сижу и думаю: где эти документы сейчас.

Он сказал это спокойно, без угрозы, и от этого спокойствия в балагане стало холоднее, чем снаружи.

— И еще я думаю про то, что вы несколько месяцев назад, в дождь и ночью, принесли с горы живую женщину. Мне ваш сосед рассказал, он вами гордился. А потом вы сказали, что это было в августе и что это полька.

Огонь щелкнул и просел.

— Я не буду вас ни в чем обвинять, — сказал Никита. — Мне это неинтересно и не нужно.

Он помолчал, поворачивая кружку на доске.

— Я только одного не понимаю. Вы сидите с чужим документом столько времени и молчите. Не отдали, не вернули, в полицию не пошли, мне не сказали. Так себя ведет человек, который ждет.

— Может, и жду.

— Ждете чего?

Дато не ответил.

— Вот. — Никита кивнул сам себе, будто ему подтвердили. — Денег вы ждете. А это значит, что за вами больше никого нет. Был бы кто-то еще, кому эта бумага важнее денег, вы бы со мной сейчас чай не пили. Я бы это уже давно почувствовал, поверьте.