Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 85 – Лана Фрейтаг

И тогда Дато увидел, что тот смотрит не на него, а мимо, на дверь, и что в лице у него нет ни боли, ни страха, а есть очень быстрый расчет.

Он понял все за долю секунды, но она уже прошла.

Никита рванулся не на него, а к двери, Дато перехватил его в проеме, и они вылетели наружу, в крупу и в белый свет, и покатились по мокрому сланцу.

Здесь склон уходит вниз сразу от порога. Метров восемь ровного, дальше край, за краем ничего.

Никита оказался сверху, схватил камень и ударил, Дато поймал его руку в воздухе и вывернул, и камень ушел в сторону. Они катились. Сланец шел из-под них плитами, живой, скользкий, и опоры не было ни у одного, ни у другого.

У самого края Дато нащупал ногой выступ и уперся.

И оттолкнул его от себя.

Он оттолкнул его, потому что тот шел на него сверху и потому что иначе они уходили вдвоем. Он знал это совершенно точно, всем телом, всеми двенадцатью годами работы, и сделал это на рефлексе, без единой мысли.

А потом, уже лежа на боку и глядя, как человек скользит по мокрой плите спиной вперед, хватаясь пальцами за камень и не находя, за что взяться, он услышал в себе очень тихую и очень спокойную мысль.

Что он не мог знать наверняка, куда его оттолкнул.

Крупа шла густо. Никита ушел за край беззвучно, только сланец поехал следом с сухим шелестом.

Дато пролежал секунды три.

Потом поднялся на четвереньки, дополз до края, лег на живот и заглянул вниз.

Дато собирался в темноте, и я собиралась вместе с ним.

Печку я растопила еще затемно, поставила чайник и стояла у него за спиной, пока он шнуровал ботинок, поставив ногу на порожек. Второй день он двигался так, будто тело взял напрокат: медленно поворачивался, медленно поднимал руку. Разбитая губа за ночь стянулась темной коркой, и когда он говорил, корка трескалась и выступала капелька крови.

— Дай-ка сюда, — сказала я, села перед ним на корточки и забрала шнурок.

Он не спорил. Только положил ладонь мне на затылок и держал так, пока я затягивала и обматывала вокруг щиколотки, и от этой ладони у меня по спине шло тепло вниз, до самых лопаток.

Позавчера он вернулся с горы в двенадцатом часу, мокрый насквозь, сел вот на эту самую лавку и рассказал мне все. От моста и до края, не пропустив ничего и не смягчая ничего. Как тот ударил кружкой и как кипяток пошел по руке. Как он держал его за горло, почувствовал ладонью чужое сердце и разжал пальцы. Как они вылетели в дверь на мокрый сланец, и как он уперся ногой в выступ и оттолкнул от себя.

И как потом лежал на животе, свесив голову за край, и смотрел вниз, и внизу не было никого.

Я тогда принесла таз с водой, села рядом и два часа обрабатывала ему шею и предплечье, обожженные кипятком.

— Куда ты сначала? — спросила я.

— В Мазери, к Зурабу. Потом в Местию.

— К Ираклию.

— К нему.

Я затянула узел и подняла голову. Он смотрел на меня сверху, и в сенях было так темно, что видно было только блеск его глаз.

— Ты едешь узнавать, нашли его или нет.

— Да.

— Второй день едешь узнавать.

— Пока не узнаю, буду ездить.

Он снял руку с моего затылка и потянулся за курткой на гвозде, и я встала вместе с ним, слишком близко, потому что в сенях больше некуда.

— Под тем сбросом снега нет, — сказал он. — Голый сланец, вода и камень. Я спускался туда по кулуару два часа и светил под каждую плиту. Там ни рюкзака, ни палки, ни пятна.