Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 94 – Лана Фрейтаг

Я молчала.

— Раз в год кто-нибудь его по глупости съест. Полежит сутки, отойдет и живет дальше.

— А кто не отойдет?

— Все отходят, — сказала Тамрико. — Только их накануне об камни не бьют.

Она отпустила мою руку.

— Иди во двор. Тебе теперь можно. Он тебя не догонит.

В сенях было холодно, ведро лежало на боку, и вода растеклась по плите тонким черным зеркалом. Дверь во двор стояла приоткрытой, и в щель тянуло вечерним воздухом, острым, с запахом мокрого камня и дыма.

Я вышла на порог.

Он был между воротами и дровяным навесом, на четвереньках, и рюкзак лежал в трех шагах впереди, там, где он его выронил. Он полз к воротам, медленно, по-собачьи переставляя руки, и правая подламывалась под ним, и он валился на плечо и снова поднимался. Солнце ушло за гребень минут пять назад, и двор стоял в той серо-синей мгле, когда предметы еще видно, а цвета уже нет.

Я спустилась с порога, и гравий хрустнул под подошвой.

Он остановился и медленно повернул голову.

Я стояла в трех метрах, в черном платке бебо, в фартуке, перепачканном мукой, и не двигалась. Он смотрел на меня и не узнавал. Щурился, моргал часто, и голова у него ходила из стороны в сторону, будто он ловил меня в фокус и не мог поймать.

Потом поймал.

Я увидела, как узнавание вошло в него целиком, сразу, снизу вверх, и как он от этого сел на пятки.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Это чача все.

Он потер глаза кулаком и оставил на скуле полосу грязи, опустил руку и посмотрел снова, а я стояла на том же самом месте. Тогда он захрипел и стал отползать назад, отталкиваясь ногами, пока не уперся спиной в поленницу, и сверху съехало полено и упало ему на плечо, и он этого не заметил.

— Надя, — сказал он.

Я сняла платок. Волосы рассыпались, и он смотрел на них как на доказательство того, во что не хотелось верить, и я видела, как его отпускает: как разжалась челюсть, как ушел ужас и на его место встало облегчение. Он даже засмеялся, коротко и сипло, и уронил голову набок.

— Ты живая. Господи, ты живая. Я так и знал.

Он сглотнул и снова вытер рот тыльной стороной ладони.

— Я всем это говорил. Я в полиции говорил, я в консульстве говорил, никто меня не слушал. Иди сюда. Надюш, иди сюда.

Он протянул мне левую руку. Я не двинулась.

— Ты замерзла, ты в одном фартуке стоишь. — Голос у него потеплел и выровнялся, стал тем самым, родным, кухонным, от которого у меня всегда все внутри теплело. — Давай в дом, и мы там спокойно все обсудим. У нас с тобой все нормально, слышишь?

Я стояла и слушала, как он это делает.

— Тебя тут держали? — спросил он, и в голосе появилась ровно та забота, которую полагалось иметь. — Ты просто кивни. Держали?

— Никита.

— Все, все, молчи. Не надо ничего говорить. — Дыхание у него шло короткое и частое, с провалами. — Слушай меня внимательно. Ты была в шоке. Тебя накрыло на седловине, ты ушла в туман, тебя подобрали местные, ты четыре месяца не понимала, кто ты и где ты. Это бывает, это медицинский факт, диссоциативная фуга, я читал. Тебя никто ни в чем не обвинит. Ни один человек.

Он поднял на меня глаза, и они у него были мутными.

— Завтра в Зугдиди, оттуда в консульство, и все закрываем. Со страховой я сам разберусь, там две бумаги. Ты просто говоришь, что ничего не помнишь.

— Ты палки мои забрал, — холодно сказала я. — Обе. И пауэрбанк.