Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 95 – Лана Фрейтаг

Он замолчал.

— Ты вернулся к рюкзаку, вытащил и ушел вниз.

— Это ты сейчас так помнишь, — сказал он очень мягко.

Я даже не удивлялась и не злилась уже. Он сидел у поленницы, серый, мокрый, жалкий, с падающей набок головой, и все равно пересказывал мне эту ложь. У него оставалось, может, несколько минут, и он тратил их на это.

Он попробовал встать, подтянулся здоровой рукой за полено, поднялся на одно колено и завалился набок, в грязь у навеса, и остался лежать, глядя вверх.

— Надь. Мне очень нехорошо. Мне врача надо.

Я могла бы спуститься вниз, к Циале, у нее старый пикап, и она даже не спросит зачем.

Я стояла и считала эти двадцать минут вниз и сорок обратно, и не двигалась с места. Не потому, что хотела, чтобы он умер, я в ту секунду вообще не думала этим словом. Я думала о том, что если я сейчас побегу вниз, то через час во дворе будет полдеревни и все они увидят меня, живую, рядом с человеком, которого позавчера столкнул со сланца Дато. Я не знала, что говорить этим людям. Я не знала, что говорить полиции.

— Подожди, — сказала я. — Дато приедет, и мы решим.

— Кто, — сказал он.

Он уже не спрашивал, он просто повторил звук. Между вдохами у него появились паузы, которых я никогда не слышала у живого человека, и в этих паузах было слышно, как внизу шумит Ингури.

Я села на землю в трех шагах от него, поджав под себя ноги, прямо на холодные камни двора, и осталась так.

Он еще раз повернул ко мне голову.

— Ты все-таки, — сказал он и не договорил.

Стемнело окончательно. Из окна дома шел желтый свет и лежал на земле длинной полосой, и в этой полосе были видны только его ботинок и мое колено. Не знаю, сколько я так просидела. Может, десять минут, может, полчаса. Потом внизу, за поворотом, по стене ущелья прошли два световых пятна, и машина полезла вверх на второй, надрывно, и звук ее катился впереди нее, отскакивая от камня.

Фары мазнули по забору, по воротам, по мокрым доскам навеса и погасли.

Калитка стукнула.

Я не встала и даже не повернула головы. Я услышала, как его шаги остановились на середине двора, и как он позвал меня по имени, и как в его голосе не было ни грамма спокойствия.

Я слышала, как под его подошвами сменился звук, когда он свернул с гравия на мокрые доски у навеса, и как он опустился на корточки, и как хрустнуло у него под коленом.

— Не смотри сюда, — сказал он.

Я посмотрела.

Он положил два пальца Никите под челюсть и держал их там долго. Потом стянул с себя куртку, свернул ее и подсунул ему под голову, хотя уже все понял. Потом лег ухом ему на грудь и замер, и в этой позе, согнувшись в темноте над очевидно мертвым телом, простоял, наверное, полминуты. Из дома через открытую дверь падала желтая полоса, и в ней были видны только его плечо и ботинок Никиты, вывернутый носком внутрь.

— Он заснул, — сказала я. — Он замолчал и заснул. Я слышала, как он дышит.

Дато поднял голову. Он не стал ничего смягчать и не стал подбирать правильные слова.

— Он умер.

Я сидела на камнях, поджав под себя ноги, и ноги эти я уже не чувствовала от бедра, и первое, что я ощутила, — облегчение. Меня отпустило. Будто вынули из груди что-то тяжелое и мокрое, что я носила там восемь лет и особенно последние четыре месяца, и грудная клетка стала пустой и легкой, и я вдохнула полностью, на полную глубину легких.