Книга Чайная роза Босфора, страница 10 – Мария Шарикова

Я уселась на бархатное сиденье и расправила платье, стараясь не думать о том, что бархат этот, скорее всего, помнит множество других женщин. Дядюшка упомянул, что Эмир-паша слывёт повесой. Что ж, в сериалах такие мужчины обычно оказываются самыми интересными. Правда, в сериалах же они обычно влюбляются в героиню с первого взгляда, а мой повеса, кажется, не испытывал ко мне даже профессионального интереса.

Эмир сел напротив, а не рядом. Ещё один знак, который было трудно истолковать превратно. Мы расположились лицом к лицу, как дипломаты за столом переговоров, и между нами повисло то тягостное молчание, какое бывает между незнакомыми людьми, вынужденными находиться в замкнутом пространстве. Карета тронулась, и я отвернулась к окну, чтобы не смотреть на него. Он, как мне показалось, тоже не смотрел на меня.

Город разворачивался передо мной, как свиток, который кто-то раскручивает неторопливо и со значением. Сперва мы проехали через Галату. Шумную и многолюдную, где европейские вывески соседствовали с турецкими лавчонками, а в толпе мелькали лица, которые можно было встретить и в Петербурге, и в Париже. Затем спустились к Золотому Рогу, и здесь мне пришлось приложить усилие, чтобы не прижаться лицом к стеклу, как ребёнок в кондитерской лавке.

Лодки. Десятки, сотни лодок всех размеров и расцветок, сновавших по воде в таком количестве, что непонятно было, как они не сталкиваются. Тяжёлые баркасы с товаром, лёгкие каики, раскрашенные в яркие цвета, фелюги с треугольными парусами. Люди кричали на берегу, на воде, с моста, на всех языках сразу, и сквозь этот многоголосый шум пробивались запахи: жареная рыба, чеснок, шафран, угольный дым, розовое масло.

— У вас кружится голова? — спросил вдруг Эмир.

Я повернулась к нему, застигнутая врасплох. Это был первый вопрос, обращённый ко мне, который не был частью обязательной протокольной беседы.

— Нет, — ответила я честно. — Не кружится. Я просто осматриваюсь.

Он чуть наклонил голову к плечу, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на проблеск любопытства.

— Любопытно. Обычно европейцы, впервые попавшие в Константинополь, либо пугаются, либо приходят в восторг. Вы не сделали ни того, ни другого. Вы стали изучать. Как если бы вы рассматривали карту.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё напряглось. Он был наблюдателен, гораздо наблюдательнее, чем я ожидала от человека, который, по словам дядюшки, интересовался только балами и военными кампаниями.

— Я всегда любила карты, — сказала я уклончиво.

— Вот как. — Он снова замолчал, но теперь его молчание было иным: не равнодушным, а задумчивым, словно он решал для себя какую-то задачку.

Карета между тем поднималась в гору, и за окном начали появляться дома побогаче: те самые ялы — деревянные особняки на Босфоре, о которых я столько читала. Они стояли у самой воды, иногда на сваях, иногда на каменных цоколях, и каждый был украшен такой тонкой резьбой, что издалека казался кружевным. Окна были забраны мушарабиями — деревянными решётками, и я поймала себя на мысли, что смотрю на них с профессиональным интересом: интересно, сколько света пропускают эти решётки? Можно ли сушить там чайный лист?

Впрочем, про чайный лист я подумала уже машинально. Когда ты занимаешься чаем больше десяти лет, всё на свете начинает оцениваться с точки зрения пользы для производства.