Книга Чайная роза Босфора, страница 11 – Мария Шарикова

Наконец карета свернула в узкий переулок, обсаженный кипарисами, и остановилась перед коваными воротами. За воротами раскинулся сад, даже сейчас, в конце октября, в нём цвели розы, тёмно-красные, почти бордовые, источавшие тяжёлый сладкий аромат. Дорожка, усыпанная мелким гравием, вела к дому. Просторному, двухэтажному, с высокими окнами и широкими балконами.

— Прошу, — коротко сказал Эмир и первым вышел из кареты.

Я ступила на землю, вдыхая смешанный запах роз и кипарисов, и поймала себя на том, что нервничаю. Не из-за дома, дом был прекрасен. Не из-за мужа, он был холоден, но не груб. А из-за того, что я не знала, кто ещё ждёт меня внутри. В османских семьях, говорили мне, женщины мужа имеют огромную власть, иногда большую, чем он сам. И если я не сумею найти с ними общий язык, моя жизнь в этом доме превратится в ад независимо от того, как будет относиться ко мне Эмир.

Внутри дом оказался ещё прекраснее, чем снаружи. Просторный холл с низкими диванами вдоль стен, устланными коврами такой плотности, что нога утопала в них, как во мху, вёл в анфиладу комнат, где европейская мебель соседствовала с восточной. Резные столики с инкрустацией перламутром стояли рядом с французскими креслами в стиле Людовика XV; на стенах, затянутых шёлком, висели гравюры с видами Парижа; с потолка свисали бронзовые люстры, но в углах стояли высокие восточные вазы, и где-то в глубине дома слышался тихий плеск фонтана.

Я шла за Эмиром, стараясь не выдать волнения, и думала о том, что этот дом, как и его хозяин, состоит из противоречий.

В большой гостиной с окнами на Босфор нас уже ждали.

Три женщины сидели на низких диванах, поджав под себя ноги в мягких туфлях без задников, и при моём появлении разговор, который они вели между собой, мгновенно смолк. Три пары глаз устремились на меня, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок: так смотрят не на гостью, а на экспонат, привезённый из далёкой страны и выставленный на всеобщее обозрение.

— Матушка, — произнёс Эмир, и его голос впервые за всё время потерял свою металлическую сухость, стал мягче, теплее, словно он обращался к единственному человеку в мире, которого действительно уважал, — позвольте представить вам княжну Софью Вяземскую. Княжна, это моя мать, Гюльназ-ханым.

Я присела в реверансе, стараясь, чтобы движение вышло плавным. Гюльназ-ханым поднялась с дивана. Медленно, величественно, как поднимается корабль на волне. Она была полной, но это была та полнота, которая придаёт женщине весомости, а не лишает её привлекательности. Лицо её, обрамлённое чёрными с проседью волосами, убранными под высокий головной убор, хранило следы большой красоты: те же скулы, что у сына, тот же прямой нос, те же серо-голубые глаза с чёрным ободком. Вот значит откуда у Эмира эта удивительная, нездешняя внешность. Гюльназ-ханым была одета в тёмно-бархатное платье, расшитое серебром, и на груди её тяжело покачивалась брошь с крупными изумрудами.

Она оглядела меня с головы до ног. Неторопливо, обстоятельно, и я поняла, что сейчас меня оценивают. Взвешивают. Определяют, сколько я стою и на что гожусь.

— Добро пожаловать в наш дом, — произнесла она наконец по-французски, и акцент её оказался куда заметнее, чем у сына, но всё же вполне разборчивым. — Вы устали с дороги. Садитесь. Айше, подвинься.