Книга Чайная роза Босфора, страница 114 – Мария Шарикова

— Ничего. — Я покачала головой. — Просто... Я думала, что больше никогда его не попробую.

Он не знал, что на это ответить. В моих словах было что-то, чего он не понимал. Что-то личное. Что-то, что не имело отношения к нему, но отзывалось в нём странным эхом.

— Вы были в Трабзоне? — спросил он, чтобы заполнить паузу.

— Нет. Никогда. — Я улыбнулась, грустно, но искренне. — Просто... Я много слышала об этом чае. От одного человека.

— От кого?

Я помолчала. Потом посмотрела на него внимательнее, словно пытаясь разглядеть что-то в его лице.

— От человека, которого больше нет, — сказала я. — Это долгая история.

Он не стал допытываться. Возможно у него самого были истории, о которых он не любил говорить. Он хотел отойти, вернуться к стойке, но что-то его удержало.

— Кажется, мы раньше встречались, — снова сказал он.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась, чуть грустно.

— Во сне, — ответила я. — Очень давно.

Он не понял, что я имею в виду. Но переспрашивать не стал. Просто улыбнулся шире.

— Меня зовут Джан, — начал говорить он. — Я здесь работаю. Если хотите, могу рассказать вам об этом чае. Он необычный. Из Трабзона. Мы сами его привозим.

Я смотрела на него. На его глаза. На его улыбку. И чувствовала, как что-то внутри меня, то, что я так долго держала взаперти, начинает оттаивать.

— Расскажите, — сказала я. — Я хочу знать всё.

Он сел напротив. И начал говорить. О том, что этот чай растёт на склонах под Трабзоном, на тех самых землях, где когда-то его предок посадил первые кусты. О том, что листья собирают только вручную, ранним утром, когда туман ещё не сошёл. О том, что сушат их на солнце, переворачивая каждый час, и от этого в чае появляются медовые ноты. О том, как его семья много лет занимается этим делом, как отец учил его различать оттенки вкуса, как он сам уехал учиться в Европу, но вернулся, потому что не смог жить без этого. О том, что верит: у турецкого чая есть будущее.

Я слушала его и думала о том, что это не Эмир. Это Джан. Другой человек. Другая жизнь. Другое время. Но что-то в нём было. Что-то, что отзывалось во мне. Что-то, что говорило: ты не одна. Ты никогда не была одна.

— Спасибо, — сказала я, когда он закончил. — За чай. И за рассказ.

— Приходите ещё, — ответил он. — У нас много сортов. И много историй.

Я кивнула, но не спешила уходить. Но это всё-таки пришлось сделать и уже скоро я вышла на улицу. И долго стояла, глядя на Босфор: серый, спокойный, бесконечный.

А потом улыбнулась. Впервые за много месяцев.

Чайная досталась мне от отца, а ему от его отца, а тому от его отца, и так дальше, вглубь времён, до самого начала.

Я не знаю точно, когда наша семья начала заниматься чаем. Отец говорил, что это было ещё при османах, когда наш предок, Эмир-паша, посадил первые кусты на землях под Трабзоном. Тогда чай считался сорняком, и никто не верил, что из этой затеи выйдет что-то путное. Но предок верил. И его жена, русская княжна, имя которой в семье передавали шёпотом, как легенду, верила тоже. Она и научила его всему, что знала о чае. От неё пошло всё.

Я вырос на этих историях. Они были частью нашего дома, как старые фотографии на стенах, как медные подстаканники, которые отец хранил в витрине, как запах чая, который пропитал каждую вещь в нашем доме. Я знал их наизусть и всё равно каждый раз слушал с замиранием сердца, когда отец рассказывал о пожаре, о том, как Эмир-паша погиб, спасая жену, о том, как она выжила, как родила сына, как продолжила дело мужа, несмотря ни на что.