Книга Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба, страница 11 – Лев Ханин, Татьяна Юппи

— У вас точно ничего не было? И почему на небе?

— Не было у нас ничего. Говорю: по плечикам только гладил по мягоньким. Она права насчет войны и семьи. Я не способен на любовь уже. Я видел бесстыжие случки там, я ненавижу физическую близость.

— А почему на небе?

— Она умерла. Мы оба заразились испанкой. Я чудом выжил, она нет. Сгорела в одночасье. Мне потом рассказали. Я в бреду тогда лежал, я даже не видел, как ее хоронили. У нас многие болели. Ты почему стоишь? Сядь рядом со мной. Можешь на кровать. Я не монах. Это монахам нельзя, чтобы женщина на постель садилась. Но, может быть, я уйду в монастырь. От всего. Только если Нехановичи нас не уничтожат вконец.

— Ты что? Мы в церкви венчаться будем.

— Это еще ничего не гарантирует, он сейчас готов на все, чтобы с тобой расписаться. И это для него индульгенция перед Колчаком. А потом головы монахам рубить будет. Ну-ка, сядь на стул. Повернись ко мне в профиль. Всей фигурой повернись.

— Ты что мне, как портной Изя, юбку хочешь шить? Сядьте туда, сядьте сюда.

— Тебе скоро на стульчик рядом с врачом придется сесть. И все ему рассказать. Ты ждешь ребенка. Девочку. 4 недели. Не вздумай избавляться. Если Неханович заерепенится, а он в самом деле заерепенится, я тебе буду материально помогать. Вместе вырастим. Девочку назовем Наташей. Не доверяй ему. Никому нельзя доверять, Наташа права оттуда! Никому-никому, мне можно.

Юля побледнела, посмотрела, словно в полной прострации, вверх и мягко сползла со стула в полуобмороке. Коля тупо посмотрел на стенные обои, они были другие теперь, не такие, как в их счастливом детстве, они тогда вдвоем прыгали с кроваток, а баба с дедом называли это «дурить перед сном». Коля вскочил с постели, стал удерживать Юлю и тоже впал в полуобморок от слабости.

— Вы почему на раскоряку оба? Опять баловство устроили, дак ведь не дети же! – вошел в комнату и резко закричал дед. – Мама, бабушка, срочно нашатырный спирт, есть он у вас?

Куратор Николая Щербинского Виталий Лебедев встретил его около храма Александра Невского, в усадьбе при храме, во флигеле для гостей и паломников. Виталий завел его в машину, отвез в отель. Виталий был вежливый, предельно корректный, хотя и выходец из крестьянской семьи, и скрытый эсер.

— Тебе долго пришлось ждать? Я ведь в «Петрограде» был от силы час. На Лесовом лица нет. Не перегнул ли ты, беря его на пушку вот так? Выступал бледно, никакой он у них не теоретик.

— Я и не говорил такого.

— Потом посмотрим, чем он занимается.

— И так ясно. Я же его насквозь вижу. Я не всех насквозь вижу, но его-то однозначно насквозь.

— Не насквозь, а наскрозь, – пошутил Виталий и стал безудержно хохотать.

В принципе он был весельчак и хохотун, хотя, может быть, шифровался под весельчака. Вся его работа была связана с шифровкой и перешифровкой. Консервативная революция должна уметь защищать себя. Он отвечал за сеть «Державной агентуры» во Франции. В ближайших целях были Испания и Германия.

— Давай без шуток, я устал. Я не очень был уверен, что пистолет игрушечный, бывает ведь… Случайно мог бы убить, – заметил Николай.

— Ну туда и дорога. Знал бы ты, скольких он порешил.

— Отмщение се Аз воздам. Аз, а не мы!

— Если мы будем их щадить, от мира и от державы ничего не останется. Кстати, совсем давно! Помнишь, у тебя друг был, в Бийске? Из солярных братьев. Он тогда очень важное предупреждение сделал. А у него еще брат-близнец.