Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 10 – Галина Колоскова

— Мам, — успокаиваю. — Всё будет хорошо. Правда. Я сильная. Я выдержу.

— Выдержишь, — эхом отзывается она. — Ты всегда выдерживала. Только не молчи, ладно? Звони. Пиши. Мне важно знать, что ты жива.

— Буду, мам. Обещаю.

— Я люблю тебя, доченька.

— Я тебя тоже, мам.

Сбрасываем вызов одновременно.

Сижу на полу, смотрю в одну точку. Комок в горле растёт, давит, не даёт дышать. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Нельзя! Если я сейчас закричу, если разрешу себе хоть звук — остановиться не смогу. Соседи сверху всё ещё смеются. Собака лает. Где-то далеко сигналит машина. Жизнь продолжается.

Встаю. Иду на кухню.

Здесь всё новое, блестящее, пахнет техникой и чистотой. Холодильник пустой — я не успела купить продукты. В шкафчиках — только чайные пакетики, сахар и крупы, которые я закупила когда-то для Тима. Ставлю чайник. Жду.

Чай горячий, обжигает губы. Я сажусь за стол, смотрю в окно. Двадцать первый этаж, весь город как на ладони. Огни, машины, чужие жизни.

Думаю о Тиме. О том, что он сказал. «Она дома». Она. Катя. Двадцатилетняя девочка, которой я спасла жизнь, теперь живёт в моём доме. Спит в моей постели. Завтракает с моим сыном.

Как это вышло? Как я пропустила момент, когда моя жизнь перестала быть моей? Смотрю в окно. Напротив — такой же дом, такие же окна, в некоторых горит свет. Там люди. Живут. Ссорятся, мирятся, любят, ненавидят. А у меня внутри — пустота. Такая плотная, что её можно резать скальпелем.

Телефон вибрирует. Лена: «Ася Григорьевна, завтра операция в 8. Я всё проверила, пациент готов. Высыпайтесь!»

Высыпайтесь. Смешно.

Пишу: «Спасибо, Лена. До завтра».

Иду в комнату. Ложусь на огромный диван. Смотрю в потолок.

Вспоминаю, как мы с Антоном покупали наш первый диван. Маленький, дешёвый, не очень удобный. Как хохотали в магазине, потому что не могли выбрать между тёмно-синим и бежевым. Как потом пили чай, сидя на том диване, мечтали о будущем.

Какие мы были глупые. Какие счастливые.

За окном светает. Я закрываю глаза.

Утром операция. Утром я снова буду делать то, что умею лучше всего. Спасать.

А себя?

Меня спасать некому.

Но я привыкла. Я сильная. Я выдержу.

Я должна.

Утром Лена влетает в ординаторскую без стука. Настолько не похоже на неё, что сразу понимаю: случилось что-то серьёзное.

— Ася Григорьевна, — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Там такое... В приёмном поступление. Мальчик, шестнадцать лет. Опухоль средостения. Огромная, на снимках — как кулак. От него уже все отказались.

— Что значит отказались?

— Он из области. Был в двух федеральных центрах, там развели руками. Слишком сложно, слишком близко к сосудам, к сердцу. Родителям сказали: готовьтесь к худшему.

Я смотрю на неё. Внутри шевелится чувство, что всегда заставляет меня браться за безнадёжных. Азарт и безудержное желание отобрать у смерти слишком рано приговорённую душу.

— Где история?

— У меня, — Лена протягивает толстую папку. — Я уже забрала, пока они оформлялись.

Листаю. Снимки КТ, выписки, заключения. Действительно, всё плохо. Опухоль в переднем средостении, спаяна с перикардом, прилегает к дуге аорты, сдавливает левый главный бронх. Мальчик уже с одышкой, похудел, кашляет. Ещё немного — и начнутся осложнения.

— Где он сейчас?

— В приёмном. Мать с ним, отец в дороге, едет из области.