Книга Измена. Верни меня к жизни, страница 39 – Галина Колоскова

Телефон на столе взрывается резкой трелью. Вызов из приёмного покоя.

— Ася Григорьевна! — голос дежурного врача срывается на фальцет. — ДТП на трассе. Женщина, тридцать пять лет. Множественные травмы грудной клетки. Разрыв аорты. Геморрагический шок.

Я уже на ногах.

— Сейчас спущусь. Готовьте операционную. Вызывайте Каримова!

— Каримов здесь, у него экстренный пациент был час назад. Отдыхает в кабинете.

Киваю, словно она меня может увидеть, а в голове уже выстраиваю схемы. Доступ к аорте. Левый боковой торакотомный разрез.

Быстрым шагом влетаю в приёмный. Медсёстры уже суетятся, на каталке лежит женщина. Бледная, как простыня, на лбу капли пота, хотя она без сознания. Грудная клетка не поднимается. Кровь.

— Давление сорок на двадцать. Пульс нитевидный.

Смотрю снимок. Разрыв аорты в грудном отделе. Кровь заполняет средостение, давит на сердце. Счёт идёт на минуты.

— В операционную.

Каримов уже в оперблоке. Натягивает перчатки, маска на шее, глаза сосредоточены. Увидев меня, кивает:

— Что имеем?

— Разрыв аорты. Торакотомия слева. Нужен доступ.

— Я рядом.

Всё. Никаких лишних слов. Только работа.

Анестезиолог вводит наркоз, я делаю разрез. Вхожу в грудную клетку. Кровь заливает всё, я ничего не вижу.

— Отсос!

Лена подаёт инструмент. Каримов отводит ткани, расширяет доступ. Я работаю почти вслепую, но руки помнят каждую такую операцию за пятнадцать лет.

Нахожу аорту. Разрыв боковой, неполный, но кровь заливает всё вокруг. Если не зажать — умрёт через минуту.

— Зажим!

Каримов подаёт. Я накладываю зажим проксимальнее разрыва. Кровь останавливается. Выдыхаю.

— Давление тридцать на десять, — докладывает анестезиолог. — Очень низкое.

— Качай.

Быстрый взгляд на Каримова. В его глазах — вопрос: успеем? Я киваю.

— Будем шить.

Шью аорту, миллиметр за миллиметром. Он держит рану, подаёт инструменты, следит за монитором. Пот заливает глаза, Лена промокает салфеткой. Я даже не замечаю.

— Давление поднимается. Пятьдесят на тридцать.

Киваю анестезиологу.

— Ещё.

Последний шов. Проверяю герметичность. Сухо.

Предупреждаю:

— Снимаю зажим.

Убираю инструмент. Кровь не идёт. Шов держится.

— Давление сто на семьдесят, — докладывает анестезиолог. — Пульс восемьдесят.

Я выдыхаю. Смотрю на Каримова. Он улыбается уголками губ.

— Молодец, Волина.

— Мы вместе.

Разбираемся с остальным. Оперируем два часа. Наконец закрываю грудную клетку. Дренажи. Швы. Повязка.

Каримов распоряжается:

— Отдавайте в реанимацию. Наблюдать особо. Риск повторного кровотечения.

— Сделаем.

Женщину увозят. Я стягиваю перчатки, иду к раковине. Смотрю на себя в зеркало — лицо серое, под глазами синева, волосы мокрые. До полуночи час. До операции Саши — десять.

Выхожу в коридор. Каримов стоит, прислонившись к стене, закрыл глаза. Услышав шаги, открывает.

— Ты как? — спрашивает.

— Жива. А ты?

— Держусь.

— Едем домой. Надо выспаться. Завтра Саша.

Ночь перед операцией.

Я сижу на кухне в квартире и смотрю на часы. Половина первого. За окном темно, только фонари светят тусклым оранжевым светом. На столе передо мной — схемы, распечатки, снимки КТ. Я перебираю их уже в сотый раз, хотя каждый миллиметр отпечатался в мозгу.

Разрез. Доступ. Опухоль. Сосуды.

Я закрываю глаза и вижу это всё как наяву. Руки помнят, даже когда голова устала. Мышечная память — штука сильная. Пятнадцать лет операций, тысячи спасённых жизней. Но каждый раз как первый. Каждый раз этот страх где-то глубоко внутри: а вдруг не смогу? Вдруг что-то пойдёт не так?