Книга Ягодка для двух мажоров, страница 23 – Тома Глуб

Он резко выдыхает, лоб снова прижимается к моему.

— Маша…

— Молчи, — шепчу я и дразню его так же, как он меня: то сжимаю сильнее, то ослабляю, то провожу большим пальцем по самой чувствительной точке сверху ткани. Чувствую, как он пульсирует у меня в руке, как становится еще тверже, горячее. Его дыхание сбивается, бедра чуть поднимаются мне навстречу.

Мы оба на краю. Доводим друг друга медленно, мучительно, почти до слез. В темноте, под луной, на этой старой лавочке, где в любой момент может кто-то выйти из дома. И это только сильнее разжигает огонь…

Его пальцы наконец скользят точно туда — под тонкую ткань шортиков. Он касается самого чувствительного места одним пальцем — легко, почти невесомо, проводит по влажному, набухшему бугорку.

И этого достаточно.

Я кончаю почти мгновенно.

Все тело резко напрягается, спина выгибается дугой, я прикусываю губу, чтобы не закричать. Волна накрывает меня так сильно и так быстро, что на секунду темнеет в глазах. Я дрожу, прижимаюсь к нему всем телом, тихонько всхлипываю ему в плечо, пока оргазм проходит через меня горячими, пульсирующими толчками. Он не отнимает руку, продолжает медленно, нежно водить пальцем, продлевая, и я кончаю еще раз — уже тише, длиннее, почти без сил упав на него.

Когда я немного прихожу в себя, он целует меня в висок, в щеку, в губы — уже мягко, почти благоговейно.

— Ты… — шепчет он, голос совсем хриплый. — Боже, Маша…

Я все еще сижу у него на коленях, дрожащая, мокрая, и чувствую, как он все еще твердый и напряженный подо мной. Я опускаю руку между нами, забираюсь под резинку его шорт и беру его в ладонь. Он резко выдыхает и прижимается лбом к моему плечу.

— Маша… — просит он тихо, почти умоляюще.

И я помогаю.

Медленными, уверенными движениями. Прижимаюсь ближе, целую его в шею, в висок, шепчу ему на ухо всякие нежные и грязноватые слова, которые раньше никогда не говорила вслух. Чувствую, как он напрягается все сильнее, как бедра дрожат подо мной, как дыхание становится рваным. Он обнимает меня обеими руками, прижимает к себе так крепко, будто боится, что я исчезну, и тихо, низко стонет мне в плечо, когда кончает — сильно, долго, дрожа всем телом.

Мы остаемся так — обнявшись, тяжело дыша, мокрые от росы и друг от друга. Его сердце колотится у меня под ухом. Мои пальцы все еще обхватывают его, уже мягкого. Я не хочу отпускать его…

— Ягодка… — шепчет он мне в волосы, голос усталый и такой счастливый, что у меня щемит в груди. — Ты меня уничтожила…

Я тихо смеюсь.

— Сам виноват.

Он поднимает другую мою руку к губам и медленно целует каждый палец. Потом прижимает мою ладонь к своей щеке…

— Будь хорошей девочкой и не отказывай нам с Глебом. Обещаю, ты не пожалеешь… И не пострадаешь, если что-то пойдет не так…

Маша

Мою маму в деревне уважают. И, чего уж там, побаиваются.

Она у меня из тех женщин, при которых мужики за столом сами убирают локти и перестают материться. Прямая спина, тяжелый узел темных волос с ранней проседью, взгляд — как у нашей преподши по математике, что могла одним поворотом головы усадить весь класс. Мама работает в сельсовете, ведет все бумаги на три села, и, кажется, знает про каждого больше, чем он сам про себя знает.

Она не кричит. Никогда. Ей и не надо. Ей достаточно посмотреть.