Книга Ягодка для двух мажоров, страница 21 – Тома Глуб

Ночь теплая, влажная от росы. Пахнет флоксами и остывшей землей, свежей зеленью и чем-то таким родным, деревенским… Луна висит над сараем круглая и наглая, как Ромина улыбка, заливая все серебристым, волшебным светом.

— Ты совсем? — шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. — А если мама услышит? А если тетя Валя?

— А ты тише говори, — он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. — И никто не услышит.

— Рома!

— Маша…

Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.

— Я весь вечер сидел и думал, — говорит он тихо. — Что зря нас теть Валя спугнула.

— Ничего не зря, — я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. — Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…

— Да? — он делает шаг. — А по твоим глазам не скажешь.

— А ты по глазам не читай.

— А как же тогда? — он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. — Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.

Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.

А он берет мое лицо в ладони.

Осторожно. Так же, как днем, — давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…

И я снова ничего не делаю.

Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.

Он целует меня.

И на этот раз — никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.

Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй — это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским — сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.

— Вот, — выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. — Совсем другое дело…

— Молчи, — шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.

Он тихо смеется — довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью — и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь — ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.

Поцелуи становятся совсем другими — более глубокими, влажными, почти развратными. Он целует меня так, будто хочет проглотить, языком властно исследует мой рот, покусывает губы, тянет нижнюю в рот и сосет, пока я не начинаю тихонько поскуливать. Я отвечаю ему не менее жадно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь грудью к его груди, двигаясь на нем медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет еще сильнее под тонкой тканью.