Книга Ягодка для двух мажоров, страница 33 – Тома Глуб

К обеду мы уже выработали целую систему тайных знаков — прикосновение к уху означает «осторожно, кто-то смотрит», подмигивание — «встречаемся вечером за сараем», — и от этой детской, шпионской игры мне почему-то делается невыносимо, головокружительно хорошо.

— Мы похожи на подпольщиков, — шепчет мне Рома, улучив момент, пока Глеб носит воду с другой стороны двора. — Только вместо явок и паролей — сеновал и подмигивания.

— Скоро придется завести шифровку, — фыркаю я. — А то Костян наверняка уже что-то унюхал.

— Пусть только попробует вякнуть, — вдруг серьезнеет Рома, и в его голосе проскальзывает что-то незнакомо взрослое. — Мы с Глебом это уже проходили. Больше не позволим никому портить тебе жизнь из-за нас.

Я смотрю на него — раскрасневшегося от работы, с прилипшей ко лбу фиолетовой челкой, — и думаю, что месяц назад ни за что бы не поверила, что городской мажор способен на такую серьезность. А теперь верю. Целиком и полностью.

Вечером, когда солнце садится за дальний лес и небо наливается тем самым персиковым цветом, который я теперь буду вспоминать всю жизнь, мы сидим втроем на скамейке у забора, уже не прячась особенно, просто на минуту забыв об осторожности… и я думаю: вот оно, начало нашей маленькой, безумной, никому пока не известной семьи. Первый вечер из очень многих, которые нам еще предстоят.

Где-то за рекой квакают лягушки, где-то лает соседский пес, а надо мной — два родных плеча, два голоса, вперебивку рассказывающих какую-то ерунду про студенческие каникулы, и мне так хорошо, что хочется одновременно смеяться и плакать.

Рома

Серый ловит меня у колодца на третье утро, и по его лицу сразу понятно, что радостными новостями тут не пахнет.

— Слышал, чего Костян по деревне трындит? — спрашивает он, понижая голос, хотя вокруг ни души, кроме кур и одной сонной козы, которая щиплет траву у забора и ноль внимания на нас не обращает.

— И чего? — спрашиваю я, хотя внутри у меня уже неспокойно.

— Ну… — Серый мнется, переминается с ноги на ногу, будто сам не рад, что ввязался в этот разговор. — Он вас видел. Или говорит, что видел. Ночью. Втроем. У теть Валиного сарая. И теперь по всей улице разносит, что Машка… — он морщится, будто само это слово ему противно произносить, — что она это… ну, сам понимаешь, чего.

Внутри у меня все холодеет, а потом закипает так резко, что я едва не роняю кружку с колодезной водой, которую только что зачерпнул.

— Врет он про «видел», — говорю я как можно ровнее. — Или не врет?

— А оно неважно, — качает головой Серый, садясь на перевернутое ведро рядом с колодцем. — Важно, что бабки на лавочке уже перешептываются, я сам слышал вчера, шел мимо магазина. И Настина мамка позавчера что-то такое обронила при Машиной матери, мельком, у прилавка. Но Надежда Сергеевна — она не дура. Сложит два и два, помяни мое слово.

Я сажусь рядом на землю, чувствую, как под коленками холодит утренняя роса, и тру лицо ладонями.

— Костян мстит за клуб, — говорю я скорее себе, чем Серому. — За то, что упал на глазах у всех тогда.

— Может, и мстит, — пожимает плечами Серый. — А может, правда что-то видел. Вы ж не очень осторожные, чего уж там. Вся деревня давно шепчется, что вы к Машке оба неровно дышите, просто пока никто прямым текстом не говорил. Костян первый ляпнул.