Книга Ягодка для двух мажоров, страница 30 – Тома Глуб

Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.

Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.

Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.

— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.

— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.

А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.

Я улыбаюсь маме.

Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…

— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…

— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…

За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.

— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих городских своих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.

— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…

Она разворачивается и уходит обратно к дому, а я стою, привалившись спиной к теплой стенке сарая, и чувствую, как ноги у меня подкашиваются от одного только пережитого страха.

Из-за стога, кряхтя, поднимаются двое — растрепанные, с сеном в волосах, оба с таким виноватым и одновременно донельзя довольным видом, что я не знаю, смеяться мне или убить их обоих.

— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.

Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?

За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?

И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?

— «Этих городских своих», — с наслаждением повторяет Рома. — Мы официально твои, Машунь. Мама разрешила.

— Заткнись, — шиплю я, но сама уже улыбаюсь, потому что удержаться просто невозможно.

Маша

Мама уходит окончательно в дом, и я жду, наверное, секунд десять ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что она точно не вернется, а потом обмякаю, будто из меня выпустили весь воздух разом.

— Все, — выдыхаю я. — С меня хватит приключений на сегодня. У меня чуть сердце не остановилось.

— А по-моему, — Глеб подходит ближе, снимает соломинку с моего плеча, крутит ее в пальцах, — у тебя оно, наоборот, слишком бодро колотится. Дай проверю.

Он кладет ладонь мне на ключицу, туда, где сердце и правда до сих пор частит как сумасшедшее, и смотрит на меня сверху вниз с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.